Будни Двойного чёрного

Чуя Накахара, чтобы там о нем не говорили, человеком был достаточно терпеливым. Ну, а как иначе он на пост Исполнителя попал? Думаете там терпения не надо? На рабочем месте необходимо было сдерживаться, чтобы случайно не избить до потери сознания очередного партнера Портовой Мафии и самому потом не отхватить от Мори-доно за его выходки. Потому хочешь не хочешь, а терпению пришлось учиться. Так что сейчас он уже вполне спокойно сдерживал любой импульсивный порыв набить кому-нибудь морду или выкинуть из окна. Но и не мудрено, что в его обычную жизнь, очень тесно связанную с работой, часть этого самого терпения тоже перешла. Хотя Чуя всегда знал, что очень импульсивен, хоть поделать с этим ничего не мог. Так вот, Накахара был человеком достаточно терпеливым, но только не тогда, когда в поле его зрения находился Дазай Осаму. Вот этот человек, мог вывести из себя буддистского монаха одним только взглядом, что уж говорить о Чуе, у которого реакция на Дазая и без того была очень яркой, еще с давних времен своего пятнадцатилетия. И хотя тогда это была, вначале неприязнь, а потом уже выражение чувств, которые просто словами было не описать и не преподнести, реакция у Чуи на Осаму всегда была бурная. И даже с началом отношений эта реакция менее яркой не стала. Напротив, иногда Накахара доходил до такой точки кипения, когда был сам лично готов удушить придурка, тому на радость, который опять пытался не то в петлю залезть, не то моющего напиться. Ну, сказочный долбоеб. Собственно это Чуя обычно и доказывал, только чуть более грубо, долго и громко, матеря и кляня всех на белом свете. Только вот тот самый долбоеб сначала качал головой, как китайский болванчик и клялся что больше такого не будет, а потом Чуя опять вылетал (иногда в прямом смысле) из штаба и несся на очередную крышу/мост/кран и все в таком духе, чтобы снять своего придурка с высоты и надавать тому по щам. Собственно, неизменимым осталось, помимо того, что за злостью и оскорблениями он прятал привязанность, еще и то, что за матами и криками, он скрывал свое истинное отношение к происходящему. В такие моменты, как нахождение Осаму в ванной полной крови, это был страх. Ни с чем не сравнимый, всепоглощающий и ненавистный страх того, что однажды Дазай своего добьется. Что однажды петля не соскользнет, что лезвие достаточно сильно будет вдавлено в кожу, что таблетки быстро подействуют. Что однажды Чуя не успеет. Каждый раз, когда он снимает этого придурка с края крыши или ловит в полете, каждый раз, когда бинтует руки и промывает идиоту желудок, Накахара с содроганием думает, что бы было если бы не успел? Не приехал/прилетел/прибежал вовремя? Что бы было тогда? Ответ всегда приходит к нему во сне, где он стоит у могилы со знакомым именем с букетом камелий. Где он держит безжизненное тело в своих руках и отчаянно пытается согреть ледяные руки. Где пустые безжизненные карие глаза застыли напротив его голубых и больше никогда не отведут взгляда. И он чертовски устал. Устал жить в постоянном страхе, что вот сейчас я уйду за продуктами и этот бинтованный дурак повесится прямо в моей спальне. Он устал каждый раз поднимать трубку, боясь услышать другой голос, что сообщил бы, что они нашли труп на дороге, и знает ли он этого человека. Устал от того, что даже за следующий час он может не успеть предотвратить неизбежное. Устал от непредсказуемости и страха за чужую жизнь, от которой тот всеми силами старается избавиться. И, наверное, он бы ушел, бросил Дазая, оставил бы его с дражайшим суицидом наедине, но Чуя ведь терпеливый. Чуя будет бороться за каждую секунду рядом, потому что слишком долго ждал, слишком долго желал, слишком много они упустили и сдаваться просто так он был не намерен. Потому что, каким бы раздражающим бы ни был Дазай, как бы он не устал от его вечных попыток умереть и разговоров о прекрасной смерти, это не отменяет того факта, что он любит этого бинтованного идиота. Любит, как никого и никогда раньше не любил. И за это он готов бороться. Готов потратить весь запас терпения и все силы на то, чтобы он жил. Жил рядом с ним, крутился под носом и продолжал ныть о суициде, но лишь бы был живым. Даже, когда эта скотина послала его в магазин за пакетом яблок, после утомительного рабочего дня в магазин на другом конце города. -Если ты не съешь эти дурацкие яблоки, я запихну их тебе в глотку, — кинул Чуя пакет на стол, из-за чего красные плоды высыпались на столешницу, и пара упала на пол. Сам он устало приземлился на стул и опустил голову в сложенные руки. — Понял меня, Скумбрия? -Коне-ечно, Чиби, — протянул Дазай, улыбаясь. — Ты не переживай, я все съем. А кстати, ты знал, что смертельная доза яблочных семечек — это примерно 200 штук? -Нет, не знал, — устало ответил Накахара. Но стоило полученной информации обработаться, как он тут же подскочил. — Отдай сюда эти чертовы яблоки! Он подпрыгнул к шатену и выхватил пакет из чужих рук, злобно глядя на опустившего плечи детектива. В его руках осталось одно красное яблоко, которое тот с досадой повертел в руке, разглядывая плод, пока Чуя экстренно думал куда спихнуть эти чертовы фрукты, чтобы Осаму их не нашел и не сожрал эти дурацкие семечки. -Эх, Чу-уя, неужели ты не понимаешь? Я хочу, как в сказке! Словно Белоснежка, надкусить отравленных яблок, чтобы потом меня (не)спас прекрасный принц! — качая головой, Дазай отложил фрукт обратно на стол. -В смысле отравленных?! — обернулся на него Накахара. — Ты меня специально на другой конец города послал за отравленными, блять, яблоками?! -Ч-Чуя, это просто метафора, я пошутил, — нервно улыбнулся Дазай, поднимая руки в капитуляции. — Отравленных яблок не существует в принципе! Да и ты же отобрал их, верно? Значит принц спас Белоснежку! Вот и сказочке конец! Хах… -Вот и славно, — вздыхает в итоге Чуя, вновь кидая пакет на стол. Чертовы яблоки, чертовы сказки, чертов Дазай. — Но только попробуй придумать еще какую-то хрень. Я тебя сам лично придушу. -Как скажешь, Чиби, как скажешь, — чуть нервно ухмыльнувшись, кивает шатен. -Что за дебильная ухмылка? — подозрительно сощурился Накахара, складывая руки на груди. Что-то его настораживало, а что именно понять он не мог. Словно он пропустил одну маленькую деталь у паззла и теперь не может ее отыскать. -Чу-у-уя, неужели я не могу просто улыбнуться? — в притворном ужасе отшатнулся Осаму. И именно что в притворном, ведь за столько времени совместной работы и отношений, Чуе удалось научиться различать маски которые носил этот человек. — Ты такой жесто-окий. -Даже не пытайся, — махнул рукой Накахара. — Я прекрасно знаю, когда ты просто улыбаешься, а когда строишь из себя невинного дурака. Так что не действуй мне на нервы. Что ты натворил? -Чуя! Как ты мог подумать, что я что-то натворил?! Я самый благочестивый человек на Земле! — но Осаму был глух к его словам и продолжал строить из себя непонятно что. Это Чую начинало злить. -Ты сам-то себя слышишь? — приподнял рыжий бровь. Его нервы уже трещали по швам. Мало ему было того, что за день он умотался как собака, так и еще этот придурок сделал какую-то пакость. Потому он не стал продолжать этот бессмысленный диалог, а лишь подошел к Дазаю и начал рыться в карманах его домашних серых штанов. С него станется спрятать там очередное орудие самоубийства. Осаму, к удивлению, останавливать его не стал, даже не пошутил про параноика, а просто ждал, пока досмотр закончится. -Да ладно тебе, Коротышка, я чист как первая роса, тебе не в чем меня уличать. — закатил глаза шатен, недовольно простонав. -Интересно, почему я тебе не верю? — не отрывая взгляда от карманов, спросил Чуя. К счастью или к сожалению, те были пусты, но Чую это не успокоило. Наоборот, лишь взволновало. Но виду он не подал, просто чуть отступил от Дазая и вновь сложил руки на груди. -Вот видишь, Чиби. Я бы… не стал тебе врать, — отводя глаза, говорит Осаму. -Знаешь, а ведь я все еще тебе не верю, — не отводя глаз, говорит Чуя. Конечно же он знает что Дазай врет. Черт, да если бы он не отвел глаз, Накахара может быть бы и поверил, Осаму всегда искусно врал, это его талант. Но он старался не врать ему, Чуе. Особенно после предательства, после ухода и внезапного появления в одной из пыточных камер спустя четыре года. Он, черт возьми, обещал ему это. А теперь он нарушает данное самим же собой слово. Вновь. -Чуя, я правда ничего не собираюсь делать, клянусь, — взмахивает в итоге Дазай руками, переводя взгляд от кресла обратно на Накахару. -И как у тебя только совести хватает, так безбожно пиздеть? Хотя какая совесть, мы же о тебе говорим, — махая рукой, вздыхает в итоге Чуя. Он отворачивается от шатена к дверям спальни. «И чего только я ждал? Идиот. Наивный идиот.» — едва заметно качая головой, Накахара входит в комнату чуть прикрывая дверь. *** -Чуя, я… — протянув руку к чужому плечу, начинает было Осаму, но не договаривает. Он просто не знает, что может сказать. А потому руку он опускает тоже. Какой смысл останавливать Накахару, если ничего сказать он не может. И он лишь смотрит, как Чуя скрывается за дверью. А как только все затихает, Дазай едва слышно шипит и бьет близстоящий стул кулаком, — черт! Когда он шутил про эти чертовы яблочные семечки, он лишь хотел позлить рыжика, но он не хотел задевать его или, упаси господь, издеваться над больной для них обоих темой. Это была запретная территория, границу которой они не пересекали. До сегодня. До чертового сегодня, когда обычная шутка вышла из-под контроля и он переступил черту. -Какой я идиот, — едва слышно шепчет шатен, морщась. Да тот еще идиот. Он должен был трижды подумать перед тем как покупать этот чертов пузырек снотворного. Не то чтобы он не думал использовать его как очередной способ самоубийства, но изначально он был нужен не для этого. Но он должен был подумать об этом, перед этим. Должен был подумать перед тем как шутить про дурацкие яблоки. Подумать перед тем как все испортить. Ну и на что ему гениальные мозги, если он ими не пользуется? — Полнейший идиот. Дазай покачал головой и потер переносицу. Из спальни не доносилось ни звука. Ничто не летало, не разбивалось и не падало с жутким грохотом, что, иронично, было лишь страшнее. Тихий гнев всегда самый страшный, особенно гнев Чуи Накахары, который и без того может быть смертельным, а уж тихий… Но только вот направлен он не на кого-то, а на себя. Сейчас, король гравитации, вероятно корит себя за то, что доверился ему, Дазаю, вновь. Что снова послушал, что опять поверил и принял. Что не послал и не убил, когда мог. Что не ушел. Вот каков был тихий гнев Накахары Чуи. Вся его мощь была направлена внутрь, на самого себя, даже когда виновник определенно заслуживал прочувствовать всю боль чужих ударов. «Наверное, мне не стоит попадаться ему на глаза. Вряд-ли он еще захочет меня видеть сегодня,» — подумал отстраненно шатен, с тихим шелестом беря в руки пальто. -Если вообще захочет, — тихо прошептал Осаму, зная что это вполне может быть правдой. Сейчас ничего не зависело от его слов. Сейчас Чуя решал, нужен ли ему он, или же нет. И нужна ли ему такая жизнь. Жизнь с ним, Дазаем. Да, Осаму признавал, что совершил слишком много ошибок в этой жизни, чтобы его можно было спокойно простить, а если и можно было, то сегодняшняя ссора была тем самым рубежом. Рубежом между любовью и смертью. Рубежом, который они уже переступили. И Дазай не знал, хотел ли он наконец причинять Чуе боль своими попытками умереть, просто уйдя, или же панически боялся остаться один в этом океане, где не было никого кроме него, и лишь Накахара был его спасением. Единственным маяком, который мог вывести его, хоть куда-то. -Только попробуй сейчас, куда-нибудь уйти, — едва дрожащим голосом приказал Чуя из спальни, видимо услышав шелест ткани. Осаму застыл, но покорно отложил вещь на диван, продолжая молчать. Разговорами тут делу не поможешь, да и слышать его вряд-ли хотят. Он молча пересек расстояние от дивана до кресла, стараясь не шуметь, и уселся в него, забираясь с ногами. Глаза его натыкаются на белый потолок, который они с Накахарой красили пару месяцев назад. А красили, потому что при готовке блинчиков, у него, Дазая, возникли кое-какие проблемы, а черную гарь просто так белой краской не перекрыть, так что красили три раза, но зато потолок снова стал белым и чистым, словно ничего с ним и не случалось. А вот на этом диване, стоящего неподалеку от кресла, они с Чуей смотрели «Хатико». Думаю, вопросов к тому, кто выбирал фильм, нет. Дазай тогда сотню раз спросил, действительно ли он хочет посмотреть именно этот фильм, ведь концовка ему, да и всем на свете, была хорошо известна, а с учетом того, как Накахара любит собак… Но Чуя упрямился и поставил ультиматум, что «да мы будем смотреть именно этот фильм!», чтобы после концовки тихо шмыгать носом, уткнувшись сначала в одеяло, а потому и ему в шею. Дазай улыбнулся воспоминаниям, промелькнувшим перед глазами, заменив вид белого потолка, и незаметно провалился в сон. *** Чуя зол. Чуя боится. Чуя безумно устал. Устал от вранья, от попыток самоубийства, от всего уже устал. Он тяжело садится на кровать, так же тяжело выдыхая, словно до этого задерживал дыхание, и просто смотрит на фотографию, стоящую на тумбочке в рамке. На ней был изображен он сам и, конечно же Дазай, их ведь общая спальня. Это было, чуть перекошенное и слегка смазанное селфи, на котором Чуя целует довольно зажмурившегося Осаму в щеку, на фоне прекрасного дерева сакуры. Они тогда в парк ходили, в редкий общий выходной. Любовались цветением, слегка переругивались, как всегда, и словно были обычной парочкой. Не детективом и мафиози, не бывшими напарниками, и не эсперами вовсе. Просто милая пара, что решила провести выходной на свидании в парке. От воспоминаний об этом нормальном свидании у Чуи на глаза слезы навернулись. Он не мог понять, почему остановил Дазая, когда тот собирался покинуть квартиру. Было бы проще, если бы он действительно был вне его пространства, его квартиры, его дома. Но шелест ткани плаща так напугал его, что Накахара просто не мог отпустить шатена куда-либо. Пусть уж лучше будет здесь, под относительным присмотром, а то еще пойдет на крышу какую-нибудь и тогда Чуя уже не успеет. Ему нужно было подтверждение того, что тот еще тут, с ним. Что он жив. Потому что он слишком часто был на грани, чтобы Чуя просто мог поверить. Но Дазай вел себя тихо, словно назло, хотя и хлопка двери было не слышно. Только вот тишина пугала. Пугала даже больше хлопка дверей, ведь это могло значить, что шатен мертв. Пусть иррационально, пусть неправдоподобно бояться этого. Бояться, что молчаливый Дазай — мертвый Дазай, но Чуя не мог. Он не мог не переживать, не мог перестать вслушиваться в тишину, стараясь обнаружить в ней хоть толику присутствия другого человека. «Почему я просто не могу отпустить тебя, чертов Дазай?» — падая спиной на кровать, подумал Накахара. — «Почему просто не оставить и не… Что это?» Он вновь поднялся с постели, недоуменно хмуря брови. За рамкой с фото, с той самой сакурой, стоял пузырек неизвестного происхождения. Неизвестного, очевидно, только ему, ведь кто-то же его туда поставил. Чуя взял бутылочку и повертел в руках. «Сильнодействующее снотворное» гласила надпись на этикетке. Вот, что прятал от него Осаму. А ведь говорил, что ничего не задумал, с заготовленным снотворным в руках. Лжец. Чертов лжец. -Какой же ты… — Накахара недовольно поджимает губы и со злости кидает баночку на пол. Крышка слетает и таблетки рассыпаются по полу маленькими белыми каплями. Чуя меланхолично смотрит на них и сжимает руку в кулак, что ногти впиваются в ладони. Он тяжело дышит, от злости, но продолжает рассматривать узор из таблеток на полу спальни. Он хочет выйти из комнаты взять Дазая за грудки и встряхнуть. Встряхнуть так, чтобы вытрясти из него всю душу, всю правду и все его дебильные мысли о суициде. Хочет ударить по красивому лицу хорошенько, пройтись кулаками несколько раз и вдолбить ему наконец мысль о том, что он, блять, не один. Что у него есть Чуя! Хочет и… И не может. Он даже из комнаты не может выйти, словно в трансе сидя перед рассыпавшимся снотворным и разглядывая белые таблетки. Внезапный звон стекла заставляет его все же резко повернуть голову в сторону дверей, а сердце биться чуть чаще. Что ж, Дазай все еще здесь и все еще жив, но что-то определенно пошло не так. Но Чуя не успевает задумать об этом, как обнаруживает себя на пороге кухни, разглядывающего чужую спину. Осаму сидит спиной к проходу и торопливо старается собрать осколки чего-то, внезапно дрожащими руками, одна из которых покрыта… кровью? Голубые глаза бегло осматривают доступные участки чужого тела, но никаких видимых ран не обнаруживают, что очень его радует. Он облегченно качает головой, и прислоняется к дверному косяку. -Что ты делаешь? — тихо спрашивает он. Дазай вздрагивает и выпрямляется, однако не спешит поворачиваться. -Да вот решил пол помыть, пока ты там отдыхал Чиби, — чересчур весело, даже для себя, отвечает тот, и Чуя вновь качает головой. -Что разбил? — не обращая внимания на браваду, спрашивает он снова, отходя от дверного косяка. Голос его едва заметно дрожит. -Стакан, — раздается в ответ тихо. Осаму все еще сидит спиной к нему, но чуть склоняет голову вниз. Накахара смотрит на его спину и выходит из кухни. В ванной он быстро берет аптечку и возвращается к шатену, что, кажется, даже не сдвинулся с места, а вот руки затряслись с новой силой. Да так, что не заметить было трудно. Когда Чуя присаживается перед Дазаем, то намеренно старается смотреть лишь на его руки, не поднимая взгляд на лицо, а сам Дазай, словно читая его мысли, опускает голову еще ниже, что челка упала на глаза, закрывая обзор. Накахара достал перекись, небольшой ватный тампон и пластырь, кладя все на пол рядом с ними, чуть смочил тампон и потянулся к пострадавшей руке, как вдруг шатен одернул ее, словно от огня. Чуя недоуменно посмотрел на Осаму и тихо спросил: -Ты чего? -Все в порядке, прости, — тихо послышался ответ, от Дазая, все еще не поднимающего головы. Мафиози нахмурился, не понимая такой странной реакции, но продолжил свое занятие и в этот раз спокойно начал обрабатывать порез на ладони. -Настоящий, — послышался тихий-тихий шепот, которого он бы может и не услышал не склонись он над чужой рукой. -Осаму, о чем ты? — наклеив пластырь и сложив все обратно в аптечку, спросил Чуя. Он редко называл Дазая по имени, считая это слишком… интимным? Однако ему казалось, что сейчас вполне подходящий момент для этого. -Все в порядке, не обращай внимания, — поднял голову шатен, улыбаясь слишком весело. -Переигрываешь, — покачал головой Накахара, заглядывая в карие глаза. -Да, прости, — улыбка слезла словно ее и не было, а весь Дазай словно сжался и чуть уменьшился. — Так… ты скажешь, в чем дело? — протянул рыжий. Шатен вновь отвел взгляд. — Осаму. -Это… — Дазай замялся. — Просто плохой сон, ничего более. Не обращай внимания на это. -Сон? — удивился мафиози. Нет, у детектива были кошмары и все такое, но он всегда переносил их спокойно, а тут… Чуя тряхнул головой. — Ты знаешь, что можешь мне рассказать, Осаму… Знаешь ведь? -Да, просто… Я не думаю, что это важно, — теребя один из своих бинтов на руке ответил шатен. — Просто забудь об этом, Чуя. -Для меня важен ты, — медленно Накахара потянулся к чужой руке. Дазай чуть вздрогнул, почувствовав чужое прикосновение, но не противился контакту. — Тебя ведь напугал этот кошмар. Я ведь вижу. Просто… расскажи о нем, тебе станет легче. -Я… — Осаму умолк. — Сон… Он был о тебе. Я видел… видел как мы поссорились, и ты ушел. Ты вышел за дверь, а потом… потом ты использовал Порчу. Ты был так далеко. Я едва мог увидеть тебя. И я бежал, правда бежал изо всех сил, но… я не успел. Я не успел использовать Исповедь и ты просто… просто упал мне в руки. Ты спросил меня: «Ты чувствуешь? Чувствуешь страх потерять меня?» Я кивал, держал тебя в руках и пытался хоть что-то сделать, а ты просто смеялся. Ты смеялся и говорил, что тоже чувствовал этот страх, всегда чувствовал, что можешь потерять меня в любую минуту. А потом… потом ты просто затих и… ты перестал дышать. Я сидел на земле и держал в руках твой труп… Чуя замер, не имея возможности сказать ни слова. Он не мог пошевелиться, не мог даже моргнуть. Он, казалось, даже не дышал, так сильно его поразили слова Дазая. Он боялся потерять его. Боялся не успеть. Он тоже… тоже боялся этого. Он все еще боится. Боится потерять его. Боится так же, как боится Чуя. -Ты… ты так сильно боишься потерять меня? — чуть хрипло спрашивает Накахара. -Ты единственный, кто видел во мне не клоуна, не темного демона мафии, не гениального стратега и не ленивого детектива. Ты единственный кто разглядел во мне человека, когда даже я в себе его не видел. И ты остался со мной, даже когда я тебя предал, ты не ушел. Ты простил. Ты — все что у меня есть, Чуя… Наверное ответ очевиден, да? — наклонил голову Осаму, улыбаясь. В этот раз, пусть несмело и дрожаще, но искренне. По-настоящему. Чуя вновь не смог ничего ответить. Он лишь притянул Дазая к себе и обнял так, чтобы трещали кости. Он не мог выразить словами, как сильно был поражен искренностью шатена, не мог передать как горд за него, что тот смог преодолеть внутренние барьеры и довериться, не мог сказать, как он ценит этот момент. Он мог лишь показать. И почувствовать, как чужие руки тоже обхватили его в ответ. Как Осаму дрожит и сжимает ещё и еще крепче, чуть прижимаясь, слово ребенок в поиске тепла. Он чувствовал как шатен склонил голову и уткнулся лицом в его волосы, прячась от мира. Он чувствовал, что Дазай хотел, чтобы именно Чуя защитил его от всех бед. -У меня тоже нет никого роднее тебя, Осаму — пробормотал в чужое плечо Чуя, наслаждаясь чужим теплом. — Просто, попробуй не совершать попыток уйти из жизни, потому что тогда моя потеряет смысл. Хорошо? Едва различимо Дазай кивнул, и Накахара расслабился. Сейчас больше ничего не имело значения. Ни стеклянные осколки стакана и лужица воды между ними, ни разбросанное по полу снотворное, ни брошенный на диван мятый плащ. Ничего не имело значения, только чужие родные руки и дыхание, чуть покачивающее волосы. Ничего не имело значения. Кроме того, что они оба были живы.