[...]

Все должно идти по его плану. Это всегда просто: как собрать два в одиннадцатой степени, как сжечь сено и поднять из пепла блестящую в искусственном свете иголку, как препарировать лягушку, чтобы бросить в раковину скальпель с красными пятнами. Неудача подменяется новыми шансами, а из пяти сотен привезенных со всего мира лягушек только у одной кровь зеленая. Все всегда идет по его плану — и это тоже его план. Гончаров счастливо улыбается, наливая ему чай, а Гоголь снова начинает речи о свободе. И второму бы выстрелить себе в голову под грохот складывающихся карточных домов, но Достоевский недостаточно милостив, чтобы дать настолько правильную подсказку. Гоголь входит в его планы — а его планы должны сбыться. Ему нравится разрушение — это же тоже вид искусства. Иногда, чтобы создать что-то новое, нужно сначала очистить для него место. Но Достоевский не чистит, — слишком низкое слово, — освобождает. Правит психику Гончарову, заставляя его забыть о других привязанностях и чувствах. Всех, что не касаются его. И на очереди Гоголь — новый взгляд на мир, а истинная свобода — в повиновении, — почти как у Локи из “Мстителей”, только без волшебных камушков и синих глаз. Достоевский — бог, и этот мир он меняет по своему желанию. По своему усмотрению. Захочет, — создаст горы, захочет — снесет все до равнин. Проведет реки, а потом создаст новый вид человека. И не дарует самого главного. А может, — дарует, но преподнесет под другим углом. Покажет красивую обертку и, не позволив даже подумать, заставит купиться. Ведь все обязательно идет по его плану. Всегда. Это слишком интересно — понимать механизмы психики, находить шестеренки и заставлять их крутиться в обратном направлении. Делать невозможное. Достоевский — бог, а значит, для него невозможного не существует. Он дает людям одержимость, выдавая ее за смысл жить, и все забирают эту яркую конфету, как маленькие дети. Вас в детстве не учили, что у незнакомцев брать ничего нельзя? Но его планы работают всегда. Он — собственное сплошное совершенство, магнум опус, логика без малейшего намека на чувства и просчитанные ходы. Идеально работающая машина. ...которая начинает сбоить. Он не понимает, что идет не так. В какой момент шестеренки начинают тормозить, зажевывать самих себя. Удача становится переменной — и Достоевский уже не может подчинить ее себе. План шатается, будто башня из Дженги, из фундамента которой вытащили кубик. Но главное, еще стоит, — а значит, он все еще может это контролировать. Может же, верно? Не получается. Следующую деревяшку вытаскивает [...], Яркая обертка с широкой улыбкой и странным жестом у подбородка. Гончаров все еще наливает ему чай. Гоголь начинает подозрительно коситься. Достоевский теряется в планах, строит их заново, чертит миллионы схем, но что-то не сходится. Не считается. Появляется еще одна переменная, и выполнение обычных алгоритмов занимает больше долей секунд. Кажется, что шестеренки в голове начинают ржаветь. Он все еще контролирует ситуацию. Одна десятитысячная меняет все, — потому что [...] стоит одной десятитысячной. Он не должен стоить ничего, но Достоевский назначает ему цену — вводит новой фигурой на шахматной доске. И башня рушится. Достоевскому больше не нужно всевластие — ему нужен [...].