Часть 1
17 октября 2021 г., 12:54
— С Вами так спокойно, — мурлыкает на ухо, но морщится от горького дыма. Блондин отворачивается, чтобы не закашляться, хотя не отлипает — жмётся щекой к младшему, льнёт, кладя подбородок на плечо.
— Ты уже говорил, — Чан не видит, но он почти уверен, что хозяин полуприкрытым взглядом расчленяет безликие обои, отягощённый чем-то, о чём никогда не расскажет. Зато выслушает всё, что тянется шлейфом за омегой, и соберёт в руки, чтобы Крису легче было идти; Крис скупится на подробности, потому что сил говорить нет. Ноги ноют от раскованной позы, но это самая удобная, которую Бан может найти, чтобы прижаться к младшему ближе, чтобы обвить плечи покрытыми синяками руками, чтобы согреться в подобии объятий.
— Потому что это правда. И редкость, — добавляет без привычной горечи, умиротворённо покачиваясь на чужих бёдрах. Блондин гладит широкую спину и хватается за плечи, когда Чанбин мягко отталкивает его, чтобы увидеть ещё перечёркнутое макияжем нежное лицо, переливы света на дне карих глаз — старший успел хотя бы снять линзы.
— Ты не заболел? У тебя глаза сонные, — теплая ладонь на щеке, а у Чана от незначительного жеста мурашки по позвоночнику. Он сегодня пережил сотни прикосновений: и на лице, и на шее, и на дрожащих плечах, на бледных ногах и между ног, напротив сердца и на спине. Повсюду, повсюду отметины уродливых пальцев и ртов, коленей и даже ступней — у каждого клиента свои предпочтения. Чан готов почти на всё.
— Нет, просто устал очень, — Чанбин видит. Замечает по красным искусанным губам, по синякам и тонкой алой кисее сосудов на белках.
— Кто-то перестарался? Мне позаботиться об этом? — обеспокоенно хмурится брюнет, втирая сигарету в пепельницу, чтобы второй рукой приобнять широкую мужскую талию. Чан — эксклюзивный подарок. Многие, кто забредают в подобные заведения, имеют изощрённые вкусы. Большинство, конечно, довольствуются одинаковыми омегами, отвечающими всем стандартам нынешней красоты. Чан был особенным. Чанбин любил его чуть сильнее остальных.
— Нет, всё в порядке. Ничего необычного сегодня не было, только один мальчик коленями мне руки чуть не отдавил, — и, заметив пристальный взгляд Со, торопит объяснить. — Это было обговорено, ничего такого. Просто синяки остались. Через пару дней пройдут.
— Уверен, что называть клиентов «мальчиками» правильно? — Чанбин улыбается, и он весь от этого смягчается, а уголки его глаз мило сминаются, выдавая, что Со много смеётся. Чан хотел бы хоть раз услышать. Ладонь с его щеки перемещается на шею, несильно массируя, оттягивает ворот чёрной рубашки, чтобы вскоре пригладить обратно.
— Пока они не слышат — вполне. Я старше половины из тех, кто был сегодня.
— И больше. Они за это и платят, — Чан не знает, насколько востребованный, но работы ему хватает. Кажется, не всем нравятся худые, сахарные омеги с пушистыми волосами и острыми стрелками. Чанбин из таких.
— Вы бы тоже заплатили? — вопрос звучит неожиданно грубо, хотя беззлобный взгляд блуждает по задумчивой мордочке младшего, а Крис включает рабочее очарование, улыбаясь приторно, чтобы серьёзность из чужих очей ушла. Ответа он не дожидается. — Простите, я знаю, что мне не на что претендовать.
— Перестань, — тоже рабочий тон. Чан не знает, правда ли хозяин рассердился. Не знает, что ему перестать: пытаться услышать хотя бы каплю лести, или набить себе цену, чтобы самому её узнать, или вольничать. От последнего он не может отказаться, потому что парень, на чьих бёдрах он ёрзает, раздвигая шире ноги, сам позволил. Приучил, пригрел у себя, по-своему пожалел, заставил не плакать хотя бы в вечера, которые проводит с ним.
Чан знает, что в таком месте не ищут любви. К хорошему это не приведёт, особенно в их ситуации. Они — работник и работодатель, подчинённый и хозяин, и привилегированное положение перед остальными ощутимо пьянит.
Рука в его штанах. Бан хочет по привычке застонать, но молчит — Чанбин не терпит притворства. С ним приходится быть честным. Но неровный вздох всё равно скользит между губ, и Со смотрит на него с интересом, читая на чужом лице искреннее возбуждение. Брюнет мягко массирует расслабленный член, не зная, сколько раз сегодня кончил Крис, но Чан — ни разу.
— Уверен, что выдержишь? Ты выжат, — поцелуем в щёку, от которого у блондина живот сводит от пыльцы с крыльев пугающих бабочек, глаза округляются и улыбка сама расплывается по лицу. Чан переминается, удобнее устраиваясь на ногах младшего, с благодарностью кивая.
— Пожалуйста, — ещё вздохом. Тело всё же реагирует, а без надобности наигранно стонать на ласки отвечает ярче, не давая нарастающему напряжению теряться в воздухе. Чанбин греет смазку в руках, следя за пухлыми губами, которые Чан поджимает в ожидании. — Я весь день о Вас думал.
— И что думал? — усмешка гармонирует с горячим прикосновением, и у блондина сердце заходится от удовольствия от одного вида на заинтересованого хозяина. Тот ведёт по всей длине, большим пальцем давит на отверстие уретры, будто бы оценивая. Чан не сможет отказаться от заботливого взгляда, от внимательных прикосновений и такой хрупкой взаимности, что у него пальцы на ногах поджимаются.
— Что только Вы сможете сделать мне приятно, — Бан знает, что он здесь нуждающийся. Тычется в ворот плотной рубашки, совсем не такой, как на собственном теле. От Чанбина пахнет терпко, цветами и сигаретами, и Чан тянется к нему, находя в холодном спокойствии младшего признание и судорогу от быстрых ласк, на которые переключается хозяин. — Боже…
— Надеюсь, у меня получится. Ты так трудишься, точно заслужил.
Чанбин улыбается снова, а блондин это замечает, хотя уже через секунду запрокидывает голову к низкому потолку, вытягиваясь струной в умелых руках. Он впивается в чужие плечи пальцами, сжимает царапающий нежную кожу пиджак, опираясь на младшего и несдержанно толкаясь в мокрую ладонь. Омега снова заставляет себя сесть, насильно удерживает ближе к брюнету, потому что тот давит на его бедро, интенсивнее стимулируя чувствительную плоть, и крадёт у него протяжный грудной стон, когда целует дёргающийся кадык, так удачно подставленный. Прижимается сухими губами к взмокшей шее, чувствуя вибрацию в горячем горле от каждого нового зачарованного мычания.
Чан впервые за день до дрожащих ног хочет ощутить внутри себя альфу. Именно этого, от которого пахнет цветами всё сильнее, — он тоже возбуждён; который заставляет Бана намокнуть от трепетных слёз в уголках глаз до смазки между ягодиц от желания. В комнате заметно теплеет от частых вздохов, хлюпанье и негромкий скулёж разливаются в воздухе, а таблетки давят запах Бан Чана, о чём они оба жалеют, и никогда в этом не сознаются.
— Пожалуйста, я так Вас хочу, — хнычет, не находя себе места, хватаясь за шею младшего, пальцами играясь с жёсткими волосами на затылке, но уже совершенно не находя в них интереса.
— Твоему телу нужен отдых.
— Моему телу нужны Вы, — почти рыча, снова подаваясь ближе и привставая едва заметно. В животе сладко сводит, кровь густеет за несколько последних движений, а алый от наслаждения блондин не может с собой совладать, прикусывая губы и мыча так громко, как может, ёрзая на упругих бёдрах.
— Да ты уже на пределе. Всего за пару минут? — активные кивки в ответ. Влажный вздох ласкает Чанбину уши, а ещё льстят закатившиеся карие глаза. Белые зубки выглядывают между налившихся кровью губ, а от помады не остаётся и следа. Чан кончает в момент, когда хозяин целует его.
Праведный ужас мелькает в карих глазах, когда до Бана доходит. Он кончил без разрешения. На его руку и рубашку. Сам от себя не ожидая такой чувствительности.
Но страх тут же гаснет, потому что Чанбин не реагирует: прикусывает его губу, требуя поцелуя, продолжает дрочить ему, хотя Чан стонет от дискомфорта и боится отказать. Он теряется в себе, находя правильным только пустить юркий язык себе в рот, чтобы с извинением обласкать. Игнорировать ноющий пах выходит плохо: для него слишком много, ему уже больно, а желание насадиться на чей-нибудь член не угасает, хотя усталость растекается по телу вместе с оргазмом.
— Пожалуйста, хватит, — в приоткрытый рот, путаясь в слюне, бормочет, а Со поддаётся моментально. Чан сейчас кончил бы снова, если бы мог.
— Тебе лучше? — у младшего тоже дыхание сбито, и это Криса радует до звёздочек перед глазами. Он молча окидывает восторженным взглядом следы на чанбиновой рубашке и джинсах, собственный мокрый член и белую, растёртую по всей длине, густую сперму.
— Немного, — Чан глаза прикрывает, чтобы отдышаться, но понимает, что открыть их снова — почти непосильная задача. Недосып и физическая усталость дают о себе знать.
— Останешься на ночь здесь? — брюнет поглаживает проступающие под рубашкой лопатки, позволяя повиснуть на себе и простонать расслабленно на ухо.
— Можно?
— Конечно, тебя никто не потревожит. У тебя завтра выходной? — Со целует старшего в висок, помогая слезть с себя и улыбаясь от умиления, когда Бан скатывается на кровать, не удосужившись даже натянуть трусы обратно.
— Да. У меня течка на неделе.
— Увидимся.
Дверь за младшим закрывается с тихим щелчком, а Чан остаётся один. Утром он не находит свои вещи в раздевалке, а Чонин и Феликс смотрят насмешливо, не без едкого беспокойства интересуясь об этом. Сынмин молча кивает на мусорный бак, чем вызывает в Крисе чуть меньше ярости, чем остальные; Чан знает, что не кимовых рук дело. Но он молча смывает макияж, с которым уснул, почему-то не сопротивляясь детским насмешкам. Мерзко, он не спорит. Чанбину совершенно не интересно, что случилось на этот раз, и он буднично провожает старшего до заказанного для него такси, и осознание, что ближайшие дни Бан проведёт вне чёртовых стен хоть немного успокаивает.
***
Шёл второй день его отпуска, когда пара смс заставила его выползти из кровати. — Соскучился? — Чан сглатывает при виде брюнета, нервно пальцами по ткани перебирает, осторожно поглядывая из-под бледной чёлки. В машине тепло, пахнет чанбиновым парфюмом и пыльным пластиком, а Бан не понимает, что здесь делает. Он поправляет, разглаживает зачем-то складки на чёрных шортах. — Я не смогу сейчас выйти, если Вы об этом. Неловкое молчание заполняет все мысли омеги. Он смущён до смешного. Нежные пальцы сцепляет в подвижный замок, перебирая сухую кожу, — от рабочего образа остаются одни блестящие чёрные ногти да ровные засосы под свободной толстовкой. Щёк его касается тот невинный, тёплый румянец, которого не может изобразить больше ни один его коллега. Причиной тому было собственное бледное отражение или делёжка с Чанбином одного воздуха — чёрт его знает. — Забудь о работе, — Чан не может сдержать оценивающего взгляда, поправляя неловко кепку на пушистых волосах. — Первый раз тебя таким вижу. — Первый раз показываюсь перед работодателем в домашнем, — и в этом сквозит что-то до того циничное, хотя омега не поднимает на него взгляда, что Со коробит. — Как пафосно. Мы не на работе, можешь опустить формальности. К тому же, ты старше меня, — Чанбин держится твёрдо, хотя кончики ушей его медленно алеют, и Чана это заставляет распрямить широкие плечи. — Уверены? — Более чем. Не хочешь со мной поужинать? — завлекающее мурлыканье раздаётся из самой глотки, а острый кончик языка проходится по белым клыкам, чего Бан не замечает, зато улавливает в согревающем басе шипящие нотки. От этого в затылок врезается пара острых льдин, и холодная вода стекает по его шее, мешаясь с кровью, будоража и пуская по нервам длинные волны. — Мне придётся долго собираться, — а на дне карих глаз тонкая надежда, которая младшего парализует, и он неловко отводит взгляд, хотя тут же возвращает, чтобы внимательнее рассмотреть покрытое нездоровыми синяками лицо. Будто другой человек. Чанбину казалось, что именно этого он рассмотрел под слоями декоративной краски и блестящими материями. — Не придётся, — омега кутается в свою толстовку, прикрывает лицо чёлкой осознанно или нет, а Чанбину искренне хочется потянуть его за руки. — Я хочу поужинать с Чаном, а не с Крисом. С Крисом у них несколько десятков ночей за спиной, взаимовыгодные отношения и чуть меньше страха. О Чане альфа до сегодняшнего дня знал только косвенно. — Мы спать будем? — честно, без ненужных отступлений, глаза в глаза и под толкающееся в груди сердце. Оно протестует, пытается подать нужные сигналы, закинуть мозгу мысль о том, что стоит выйти, подышать, подумать и отказаться. Стеснение отступает на второй план — профессиональное клеймо. — Если ты поэтому собрался долго готовиться, то нет, не будем. Ты и так потрясающе выглядишь, — Бан сердце не слышит, вообще ничего не слышит, только шуршание кондиционера, дыхание альфы и мелькающие в голове странные идеи. Первая из них — согласиться. — Я не знаю, — совсем запутанное. Чанбин кривится от детского тона, которым старший — опять же, осознанно или нет — скрыл глубинное отторжение. — Не заставляй себя. Напиши, если решишься завтра. Чан выходит из чужой машины, не встречаясь с младшим больше взглядами, чтобы вернуться в дом, спрятаться в пустующей комнате. Ханна смотрит на него тяжело, а Чана блевать от этого тянет. Она давно на него кидает такие взгляды — осуждающие, но жалостливые. Она не понимает и знает, что не может понять, сладким голосом утешает, тему эту обходит, но брат читает всё по глазам. С первого дня его работы её разом потемневшие глаза ни разу так и не поменялись. Он привык. На теле следов почти не остаётся, потому что последние клиенты, кроме того игривого парня, который явно страдает чем-то, чего Чан и не собирается диагнозировать — не в его компетенции, предпочитали преклониться перед сильным омегой. Может, это связано с тем, что Минхо, чья острая кошачья натура привлекала всех альф до того сильно, что новые рекорды Ли заходили за десятки человек за ночь, был занят постоянными посетителями, а новичков в таком деле отправляли к Чану. Может, Чанбин лично следил за тем, кого к Бану подпускать, что намного менее вероятно, но несравненно более желанно. Но Чан привык и к этому. Привык к насмешкам, к завистливым и беззлобным, к жестоким и до пугающего продуманным проказам. К презрению. С этой работой он растерял старых друзей, новых даже не пытался искать. И сейчас соглашаться на очевидное свидание… Неправильно. Стыдно. Тысячу раз — ты не грязный, ты всегда можешь остановиться, на этом жизнь не кончается, Чанбин примет тебя и таким, но единожды — никчёмный, и Чан валится на кровать, не решаясь поделиться с сестрой секундой слабости, попросить совета. Он глупо пялится в потолок, стараясь ни о чём не думать, но экзистенциальный ужас медленно накрывает его разум, как белая кисея скрывает хладное тело, ограждая его от крышки гроба. Теория из учебников мешается в голове со словами миллионов людей, с миллиардами звуков, но противостоит темному позыву из самой груди. Утверждения не сходятся, а отторжение к, казалось бы, монументальным вещам раздражает. С Чанбином хочется. Чанбин был тем, кто посмотрел на Чана без искрящейся в глазах похоти. А когда между ними случился первый секс — по инициативе Чана, после нескольких шипящих бокалов, — Чанбин не стал портить его регулярностью только зарождающиеся чувства. Омегам из заведения нельзя иметь любовника. Бану нет запретов. Горькая ухмылка оседает на спелых губах. Чан списывает всё на гормоны. Встречу назначают на следующий день. Чан знает, что они идут в ресторан, Чанбин настаивает, а он отказать не может. В гардеробе рыщет в поисках чего-то, в чём его не примут за эмо-подростка. Он вообще не очень любил выходить из дома без острой необходимости, и это было одной из причин его проживания с сестрой. За десятки месяцев работы в нём появилось то неуловимое, что всегда замечали люди за сорок, которые ухмылялись при виде него криво, и этим однажды навсегда отбили у Чана желание заводить друзей и выходить на улицу. Омега ищет одежду поприличнее, и даже не ощущает досады, когда находит у себя из подходящего только оставшуюся после работы более-менее приличную рубашку. Он знает, что клиентам она нравится на нём. Понравится ли Чанбину? Наверняка. Неловко причёсанные руками волосы, ведь причёски не по его части, а просить сестру значит обречь себя на лишние расспросы, и наскоро замазанные синяки под глазами довершают навеянный привычками образ вместе с серёжками и синяками на шее вместо аксессуаров. Печально, но элегантно, и Чану нравится. Улыбка Чанбина растворяет последние сомнения Бана в своём решении. Зато рождает новые в решении Со. — Может, лучше в кафе? — просит Чан, неожиданно уверенно держа себя перед младшим, хотя внутренне сгорая от неловкости. — Как пожелаешь. — Так просто? — омега улыбается, а брюнет расслабленно кивает с комично наигранным согласием на лице. С Чанбином вообще оказывается до странного просто. Чан почти сразу забывает о тяжести их связи, стоит первому разговору завязаться. Младший улыбается много, эмоционально гундит и смотрит на Криса так, будто он друг детства, или его парень, или его близкий родственник — как на человека, а не объект желания. С ярым интересом и звонким смехом. Чан думает, что Чанбин тот, кого не хватало на его первых свиданиях. А потом — что Чанбина не хватало на каждом свидании. Чанбин спрашивает о его семье так, будто не слышал горького чанова плача, спрашивает о том, где Чан живёт, и не принимает тот ответ, что записан в бумагах, уверяя, что спрашивал не про адрес, а про его дом. Они обсуждают любимую погоду, любимый мультик детства, а шутливая ссора по поводу нелюбимой жвачки прерывается, когда старший понимает, что совершенно не голоден. Ужасно важным Со считает поспорить и по поводу рыбы, и на договоре сходить в кино как-нибудь Чан скрывается в туалете, потому что боль в животе не даёт ему в полной мере насладиться всей прелестью чанбиновой игривой злости. Предчувствие у него ужасное, а ещё хуже становится, когда оно оправдывается. В кармане накинутой куртки шелест пачки обманывает — внутри не оказывается ни одной таблетки. Блядство. — Мне кажется, мне срочно нужно домой, — Бан покрывается неровными пятнами румянца, возвращаясь на место. Под непонимающим взглядом младшего ему всё жарче, и эта более-менее приличная рубашка вдруг становится невыносимо плотной. Глаза Со замирают, внимательно наблюдая за аккуратно раскачивающейся из стороны в сторону талией — блондин ёрзает на стуле, а бёдра его периодически мелко вздрагивают. — Понял, — и поднимается быстрее Чана, наскоро расплачиваясь. Он не смотрит на блондина больше, придерживает за локоть, доводя до машины, а у омеги сердце частит. Чан трёт шею, крепко сжимает худые колени, напряжённой дугой наклоняясь над собственными бёдрами, чувствуя, как от запаха альфы его ведёт. Чанбин, судя по всему, тоже это чувствует, поэтому первым же движением открывает окно, прежде чем выехать с парковки. — Почему не выпил таблетку? — Они кончились, я не знал, — Чанбин не видит лица старшего, но красные уши его замечает, как и севший голос. — Ехать минут 20, если пробок не будет. Может, лучше ко мне? Чан поднимает голову, кидая на брюнета выразительный темный взгляд. До того, как Чанбин с ним встретился, он не имел в виду ничего такого, но сейчас сглатывает лишнюю ухмылку, удобнее перехватывая руль и отмечая про себя, что Крису не так уж нужен его макияж сегодня. — У тебя есть они? — Кто я, по-твоему? — вопрос риторический, предполагающий под собой складное «конечно», но у Бана в голове логика проще, а ответ ещё короче: «альфа». Чан молчит, а напряжение в ногах только сильнее возбуждает, поэтому тонкие пальцы цепляются за сиденье и ремень безопасности, следя за часами на дисплее. Минута, две, три, одна на светофоре и стук пальцев по рулю, ещё две, мягкое скольжение между бёдер от случайного поворота и горячие щёки, ещё несколько минут. Мерзко. Спустя сотни партнёров, спустя месяцы и недели ярких и не очень стимуляций чувства притупляются, а механические, неосознанные знаки бросаются Чану в глаза своей заученностью. Лифт пустой и узкий, дрожащие ноги и первый поцелуй. Пару этажей Чан держался, а на третьем молча повернулся к младшему, ещё крепко держащему его за руку, требовательно приникая к нежным, тысячу раз изученным губам. Чанбин не сдерживается больше, а тихий рык расходится по кабине, когда Бан больно врезается в стекло затылком, не переставая тянуть на себя всё сильнее. Поцелуй выходит грубым, потому что Чан неожиданно настойчиво вторгается в чужой рот, а Чанбин не уступает позиций, снова перехватывая контроль. Блондин смеётся в поцелуй, прикусывая их языки, за что на его бедро приземляется тяжёлая ладонь. Закрывая дверь, Чанбин хочет напомнить о таблетках, но Чан жмётся к нему по спины, не желая отпускать, не больно-то терпеливо покрывая его шею длинными поцелуями. — Хён, — разворачивается, но не даёт затянуть себя в новую пучину сладких ощущений, — ты должен… — Трахнуть, — перебивает блондин, путанными линиями ведёт по его плечам к пуговицам на рубашке, сосредоточенно пытаясь их расстегнуть как можно быстрее. — Что? — тёплые ладони накрывают чановы, легонько отталкивая от себя, чтобы подтолкнуть старшего в сторону спальни. У Со голова кружится от забивающего нос терпкого алкогольного запаха не меньше, чем у омеги. Они ничего сегодня не пили. — Ты в машине спросил о том, кем я тебя считаю. Тем, кто может меня трахнуть прямо сейчас, — Чан поднимает глаза с трудом, а на дне тёмных омутов горячий водоворот заглатывает едва мерцающие звёзды света. Чанбину такой пожирающий взгляд перенести сложно, но шанса ему всё равно не дают — Бан оказывается сверху, как только примечает кровать в комнате, до которой они доходят. Чан молча толкает его, забираясь на бёдра, а альфа вспоминает, почему он один из лучших. У блондина алый румянец расползся на щёки, на губы, а ресницы задрожали от сильного нежелания закрывать глаза, хотя рефлексы берут своё. У него ноет в паху так сильно, что прелюдия кончается тут же. — Чан, дай мне хотя бы презервативы, — Бан выглядит потрясно, когда пытается справиться с собственным ремнём. В комнате пахнет горько, солодом немного и сгнившими ягодами, и Чан морщится от запаха, не находя сил на стеснение, но этим убеждая, что редко его чувствует. Блондин ныряет под рубашку Со губами, тянется к шее, давя всем весом и задыхается в цветочном нектаре. Сегодня он впервые за долгое время испытывает удовольствие от секса. Забытый трепет, отсутствие неловких пауз, потому что им нет места и шанса на жизнь, тихий рык вместо привычных фраз, от которых Чана уже тошнит. Сверху на Чанбине он теряет себя окончательно, не роняет лишних стонов и слов, сохраняя силы, но закатывает глаза и весь дрожит, только оказавшись прижатым к кровати. Между ними зацветает гуща воздуха, а плотно закрытые двери и окна только усугубляют положение, и на алой спине блондина пот оседает, стекает по изгибу позвоночника в темпе звонких фрикций. Губы младшего от требовательных ласк горят маком, а засос на его шее солнцем на картине Моне озаряет белую плоть. Чанбин пьянеет, жадно глотает воздух и сладкий пот на чужом теле, подминая старшего под себя. Соревнование не кончается даже в постели: Чан подставляется, чтобы вскоре оттолкнуть и этим распалить уже обжигающий спину адский огонь, потому что они оба в эту похоть охотно окунаются с головой, когда брюнет требовательно сжимает его в своих руках, не контролируя силы. И пусть Чан сгорит в аду, но он обвивает пояс младшего ногами, замирая в немом стоне, впиваясь в играющие под пальцами мышцы накрашенными ногтями так глубоко, что оставляет следы. Он чувствует, как горячая сперма наполняет его, и малоосознанно рычит, сжимаясь так сильно, что Чанбин жмурится, падая на него сверху и придавливая к земле. Рано в геенну. Пара пыхтящих секунд, немного времени на прояснение разума, но он не в состоянии проясниться — в комнате темно, глухо и горячо, и Чан даже предположить не может, насколько быстро утекло время. Час или пара минут — вне банова понимания. Он чувствует себя так, будто только что потерял девственность, но без мерзкого смущения и неловкости и с прежним забытым восторгом. Чанбин рычит ему на ухо, больно сжимает его бок, пытаясь отстранить от себя без особых усилий, но не может — Чан вздрагивает всем телом, моментально кончая себе на живот, стоит ему дёрнуться. Осознание прячется за дымкой оргазма, которая рассеивается слишком поздно. У него узел. Первая мысль — мат. Вторая — тоже. — Похоже, всё очень плохо, — басит не своим голосом брюнет, предпринимая последнюю попытку встать. Та проваливается, как и остальные, когда шустрые чановы ладони гладят его плечи с нажимом, заставляя снова прижаться с взмокшей коже. — Просто неебически хорошо, — возражает Бан, и Чанбин с искренним интересом заглядывает ему в глаза. Он думает, что тот обезумел, но не может отвести взгляда от шоколадной глазури и чёрных пропастей зрачков, от бездумного голодного взгляда, которым блондин его прожигает, от капель слёз в уголках с молодыми морщинками и от блеска, которым покрываются глаза старшего, когда он улыбается. И улыбается он блаженно, опускает веки с намокшими стрелками ресниц. Брюнет стирает пот с лица рукой, не сопротивляясь желанию прижаться к потрескавшимся губам своими. Чан мычит благодарно, будто бы Со ему жизнь спас, мурлыкает, не переставая, гладит его по спине и послушно не углубляет поцелуй, нежно вздыхая. От него пахнет вином и немного шоколадом. Чанбин перекатывается на спину, а Чан не отлипает от него во время этого, паразитом присосавшись к измученной шее. Снова оказавшись сверху, он улыбается ярче и, отстраняясь, поправляет ладонью волосы младшего, убирает их с широкого лба, запястьями проезжаясь по снова покрывшейся потом коже. Он усаживается удобнее, насаживаясь сильнее, и Со почти видит, как чановы плечи возбуждённо вздрагивают, потому что тот ведёт ими через секунду. Омега вытаскивает из-под них одеяло, на что тратит немало усилий, и совершенно бездумно накидывает его себе на плечи, даже не собираясь что-либо предпринимать. Он не соображает вообще — Чанбин видит, но ничего не может сделать, потому что тот хихикает, сжимая его предплечья, и возится на нём, приподнимаясь и опускаясь снова. Чану мало, и в его состоянии это нормально, а Чанбина его изменчивость сбивает с только вернувшихся в голову мыслей, потому что блондин снова возбуждается, улыбаясь всё довольнее — чувствует, что желанен. Ночь пролетает быстро, а день они оба спят, и Чан даже забывает про еду и воду, ворочаясь на мокрой простыне, пугая Чанбина близостью лихорадки и призывно раздвигая ноги снова и снова. Домой Чан возвращается на третий день, когда течка кончается, наконец удовлетворённый, алый от засосов и сияющий. Ханна улыбается, глядя на него. На работу выходить не хочется, но проходят три дня после течки — пролетают быстро за разговорами, за переписками с Чанбином и подготовкой, и на 10 день он с нерадостным возбуждением возвращается в печально знакомое место. С Чанбином он не встречается — Хёнджин говорит, что у него сегодня выходной. Отчаяние навевает всё сильнее и не уходит с первым клиентом. У того элементарно не встаёт на совершенно лишённого энергии и привычной, заученной игривости омегу. Чан получит позже. Скорее всего, это время вычтут ему. Ночь проходит уныло, а пара коротких сеансов совершенно не удивляют. Даже Минхо большую часть времени сидит без дела, крутя меж пальцев тонкую сигарету и любуясь в зеркале тонкими стрелками. Чана рвёт от одного вида струящегося дыма. Он приезжает домой нагруженный, уставший от безделья и обрадованный им же. Ханна молчит, когда бледный брат посылает её за тестами. По дороге она покупает ему пачку кальмаров, которых он терпеть не мог. Чан съедает её, даже не заметив подвоха. Тесты откладывает на потом, садясь смотреть фильм, которого совершенно не видит. Его виски сдавливает томное волнение — он не помнит, предохранялись ли они. Даже если и успели первые несколько раз, то на вторые сутки Чан уже совершенно не выпускал младшего из постели, и эти размытые факты заставляли блондина алеть, хотя всплывали в голове пока только фразами. Отложить тест не получится — иначе завтра на медосмотре узнают. И понесут добрые языки по всем, кого встретят. Всю полнометражку он думает о чанбиновых губах, о собственном стыде, о горящей геенне и немного о ждущих его коробках. Он не дурак, но узнать правду страшно. Страшно увидеть подтверждение собственной глупости и уткнуться носом в размытость будущего. Обидно до чёртиков.***
На следующий день он выходит на работу ещё более неохотно. Первым делом просится к начальству, не успев переодеться и накраситься, поэтому мнёт в руках свою чёрную кофту, в которой сидел в машине Со. Чанбин оказывается погребённым под завалом дел, но, видя Бана, их подальше отодвигает на тёмном столе и вдруг улыбается. Приветственная улыбка Чана трогает до глубины души, и дрожащие руки немного успокаиваются. Чанбин встаёт, чтобы сесть напротив, сократить ненужное расстояние и подчеркнуть близость, от которой блондин улыбается так, будто в хороший исход верит. Смотрит на ровные клыки и мягкий изгиб губ, на сияющие глаза — и не может не верить. — У меня к Вам важный разговор, — он не тянет. Тянет Чанбин. Тянет его за капюшон к себе, впечатываясь в губы быстрым поцелуем вместо формального приветствия. Возвращаясь на место, Чан ещё сильнее бледнеет. — Я серьёзно. — Я тоже. Валяй, — гундит младший, не скрывая благосклонного настроя. — Из-за того, что было той ночью… В те три ночи, — поправляет тут же, соображая, и ловит взглядом довольную ухмылку младшего. — В общем, я в положении. Смешно. Чану смешно. Говорит так, будто наконец-то, будто слава богам, будто чудо какое свершилось. А в голове крутится, что для таких, как он, уместнее хладное или насмешливое «залетел». В каком положении? В трудном финансовом? Или в унизительном? В каком из этих? Реакции Со ждать приходится мучительно долго — почти пять секунд, за которые Чан успевает себя проклясть и поздравить. Надежда теплится ровно до момента, когда толстым слоем накрывается костёр не пропускающим кислород, хлопнувшим по столу договором. Чанбин ничего не говорит, молча бегает глазами по страницам, и протягивает старшему, найдя нужное. Чан не понимает причины, и повисшее молчание давит на нервы, похоже, только ему. Чанбин даже не хмурится. — Это что? — Наш трудовой договор. — Я вижу. Зачем? — На случай, если ты забыл, что в нём написано по поводу подобных проблем, — проблем. Чан хочет сказать что-нибудь, но не может, когда заглядывает в невозмутимые омуты чёрных глаз. Для Чанбина это лишь проблема. Очередная и вряд ли масштабная, судя по отсутствию всяких эмоций на красивом лице. — Мы расстаёмся? — быстро. — Мы встречались? — ещё быстрее. Чан моргает непонимающе, принимая из чужих рук бумаги. Ему совершенно не интересно — он прекрасно знает, что там написано. Но размытость будущего, оказывается, не так страшна, как отторжение реальности. Всего несколько минут назад в нём ещё жила надежда, горела та живая любовь, которую превозносили великие люди, а не постоянные его знакомые. Руки начинают дрожать. И что дальше? — Мне сделать аборт? — Выбор за тобой, — брюнет опускается в кресло напротив снова, поправляя на себе чёрный пиджак. — Это твой ребёнок. — А какая разница, если он внутри тебя? — циничный тон так привычен людям чанбиновой профессии, да и чановой тоже. Чан не мог привыкнуть. И сейчас он себе не верит, ушам не верит, глазам не верит. Сейчас Криса не хватает катастрофически. — Между нами совсем ничего нет? — Есть, конечно, — мысли скачут в голове, роятся, чтобы через секунду осесть мелом на дне и дать ростки новых — ещё более ужасных. Каждая догадка страшнее предыдущей, но всё ближе, ближе к правде, непозволительно близко. — Ты трахался с кем-то из них? — только вылетает из нежных губ, только Чан размыто водит по воздуху, разрезая его и понятным движением обводя соседнюю стенку, за которой скребутся и перемывают ему кости названные коллеги, как последнюю надежду в звенящем голосе топчет невозмутимое подтверждение. — С каждым. Блять. — С каждым? — растерянность не представляется возможности скрыть. Чан вообще ничего не умеет от него скрывать. Сейчас это совсем ему не помогает, потому что секундный шок быстро проходит. — С каждым. Это много. Это чертовски много. Это не «один раз и по пьяни». — И после меня? — а в круглых глазах стоят неромантичные, неправильные слёзы. Не к месту, Чан, ошибся со сценарием. — Тебе не пять лет, хён. И что? Бан чувствует себя на все 150, потому что начинает задыхаться, потому что сердце не справляется даже с попыткой устоять на ногах, потому что смерть, её холодный призрак дышит в спину, напуская белую дымку на бледное лицо и на дно карих глаз. Омега ничего не видит. — Да ладно тебе, Крис, — не ладно. — Ты ведь сам прекрасно знаешь, что между нами было, — было. — Омеги залетают, хён, не мне тебе Америку открывать. — Ты кончил в меня. Ты единственный, с кем я не предохранялся, блять, — руки сами тянутся к сухим прядям, чтобы несильно оттянуть — расслабить напряжённые мышцы или вырвать с луковицами. — Пиздец, у нас правда была сцепка. Чан поднимает на младшего непонимающий взгляд, просит помощи, пояснения или жалости своими сломленными бровями и линией опущенных алых губ. Чанбин молча кивает ему на контракт, где чёрным по белому: аборт или увольнение. У Бана дрожат ладони, сердце ухает в ноги, а экстренный режим не включается. С ужасом юноша осознаёт: Криса больше нет. Он безвозвратно исчез во время той течки, разрушился, как защитная оболочка на хрупком сердце, когда Чан его отдал. Вручил, блять, в руки. — Увольнение, — доносится из рта омеги твёрдо. Чан на него смотреть не может. Он готов прямо сейчас разрыдаться, распасться на мелкие кусочки без чанбинова внимания, от ненависти к нему закричать и ударить посильнее его или себя. Сил хватает только на то, чтобы уродливо оскалиться. Чанбин вдыхает, чтобы что-то сказать, но медлит и не решается вообще.
