Невозможность

      Весна в этом году была ранняя. Но он был этому рад. Он знал, что как только в лесах среди влажной пожелтевшей травы начнут распускаться крокусы, приедет она. Её приезда он ждал давно, ждал годы, которые проходили слишком медленно, отягощённые грузом ожидания. И вот все закончилось, завтра он увидит её.              Утро началось с весенней капели. Капли радостно стучали по крыше: таял вчерашний неожиданный снег, выпавший под вечер. Он накинул белые шапки на широкие ветви сосен, которые росли возле их поместья. Перед крыльцом образовалась досадная лужа, которую садовник тут же засыпал землёй.              — Жанбо! Жанбо! — в его комнату ворвалась мать, а он сидел возле окна и снова держал в руках альбом, где старательно выводил чей-то портрет.       — Мама! Да что вы себе позволяете? — возмущенно, но при этом сдержанно, сказал он. — И не называйте меня так, прошу.       — Смотри-ка, неужели вырос? — мать усмехнулась и уперла руки в бока.       — Да, и давно уже, мама, — вздохнул молодой человек. — Называйте меня Жан, пожалуйста.       — Хорошо, Жан, — женщина довольно кивнула головой. — Саша сегодня снова украла картошку, что с ней сделаешь?       — Вы ведь знаете, в каком положении её семья, — напомнил Жан. — Они потеряли кормильца, теперь всё на её плечах и плечах её матери.       — Да, тяжело без мужчины в доме.              Жан устремил взгляд в окно, которое выходило на зеленеющий лес, а за этим лесом торчала крыша дома Браусов. Между ними было около семи километров, да ещё и в гору, и Саша преодолевала это расстояние по ночам, забиралась к ним в кладовую и таскала картошку. Отчаянная девушка.              — Спускайся, завтрак уже готов. Я попросила Майка приготовить твой любимый омлет, — женщина так же, как и сын, несколько секунд смотрела в окно. — Микаса будет после обеда.              Микаса. От одного её имени у него забилось сердце. Сколько они не виделись? Четыре-пять лет? Какая она стала? Изменилась? Он склонил голову и посмотрел на свой рисунок: девочка лет тринадцати несёт букет цветов, а ветер развевает её волосы. Такой он её и запомнил, когда она уезжала.              Он спустился вниз в обеденную. В просторной комнате с высокими окнами, выходящими в сад, стоял накрытый стол, за которым уже разместились глава семьи и его жена.              — Доброе утро, отец, — произнес Жан, когда усаживался за стол.       — Доброе утро, — отозвался тихо мужчина и продолжил пить свой утренний кофе.              Перед Жаном на тарелке расплылся ярко-жёлтый, как солнце, омлет, рядом стояло блюдце с хлебом и маслом, а из кружки поднимался пар от кофе. Достаточно скромный завтрак для его семьи, но времена сейчас тяжёлые.              — Сегодня я отправляюсь в город, нужно уладить некоторые вопросы. Ты останешься за старшего, Жан, — отец поднял на него строгий взгляд. — Сегодня приезжает Микаса, встреть её, как полагает.       — Да, отец, конечно же, — сказал Жан. Он подождал, пока отец опустит взгляд, и приступил к завтраку.                     После завтрака он помог запрячь лошадей, подготовил их к дальней дороге. На улице уже во всю разыгралось весеннее солнышко, даря радостно свои лучи. Под ними таял снег, и просыпалась природа после долгого зимнего сна. Жан невольно залюбовался крокусами, которые так смело подняли свои белые головки почти рядом с дорогой. Он решил сорвать их для неё.              Когда глава семьи уехал, в доме спало напряжение, и раздался громкий смех мамы Жана, которая видя волнение своего сына, только потешалась над ним. Она давала ему странные советы, которые совершенно были неуместны и только смущали молодого человека.                     После обеда она прибыла. На стареньком тарантасе, запряженном чёрной лошадью. Он стоял уже десять минут около крыльца, иногда начинал ходить взад-вперед и что-то напевать под нос. Когда тарантас остановился, первой вышла её гувернантка — высокая крепко сложенная женщина со светлыми короткими волосами. Она была одета в чёрное пальто, которое придавало ей ещё большей строгости, и изящную шляпку. А за ней вышла Микаса. Жан невольно замер, разглядывая её. Она не улыбалась, была сдержанна. На ней было светлое пальто с оборками и светлая шляпка, из-под которой виднелась её короткая стрижка. Она выросла, теперь почти с него ростом, стала самой настоящей дамой.              — Здравствуйте, Нанаба, Микаса, — произнёс Жан, улыбаясь им. — Добро пожаловать в наш дом!       — Здравствуй, Жан. А ты подрос, — заметила Нанаба, поправляя шляпку.       — Микаса! Нанаба! Ну наконец-то! — на улицу выбежала мать Жана. — Заходите, заходите!              Жан сжимал в руке те самые крокусы и смотрел на Микасу. Она всё же сдержанно улыбнулась ему и кивнула головой. Тогда он решил сделать первый шаг и протянул ей букет:              — С приездом, Микаса.       — Благодарю, — она сняла чёрную перчатку и взяла цветы, а сама подарила ему легкое прикосновение холодных пальцев.              Молодой человек зажмурился и отвернулся.              — Я помогу с багажом, проходите, — нервно произнес он, чувствуя как горят щеки.              Она ничего не ответила и прошла в дом. А он бросился к сумкам, чуть ли не вырывая их из рук кучера.                     Потянулась весна. Начались земляные работы, подготовка почвы к посадке. Крестьяне пошли на поля, распевая задорные песни. Их голоса громко разносились по округе, напоминая всем другим о предстоящей работе. Но эти песни не долетали до Жана, потому, что в его душе играла своя песня. Она носила имя — Микаса.              За завтраком отец Жана начал расспрашивать её о жизни. Она отвечала кратко, не вдаваясь в подробности. Была немногословна, но так прекрасна. Жан невольно любовался ею, её чистой красотой. Правда, он был расстроен, он ведь так любил её длинные чёрные волосы.              — Так значит у Григория всё нормально? Это хорошо. Далеко живем, а то бы навестил его, — сказал отец. — Как твоя учеба?       — Разрешите мне ответить, — тут вступила бойкая Нанаба. Мужчина кивнул ей. — Микаса очень усердная ученица, она много времени проводит за книгами, так что учить её — одно удовольствие.       — Вот оно как, хорошо-хорошо, я рад.              Микаса ничуть не смутилась и даже не улыбнулась. Она продолжила завтракать, а Жан чуть прикрыл глаза и сделал глоток горячего кофе.                     Весной случаются дождливые дни, когда все сидят дома и надеются на то, что дождь не размоет дороги. Такие дни обычно проводят за книжкой или рукоделием. Жан читал, а Микаса вышивала. Они были вдвоем в библиотеке. Молодой человек совершенно не понимал, что он читает. В голове были слова, потерявшие значение. Предложения без смысла и красоты. Жан иногда бросал на неё взгляд, думая, что она настолько сосредоточена, что ничего не замечает. Но она замечала всё.              — Жан, всё в порядке? — всё же спросила она.              Он вздрогнул и неловко улыбнулся, уличённый в своих подглядываниях.              — Да, просто… просто… что ты вышиваешь? — задал он глупый вопрос.       — Цветы, — ответила она.       — Какие? — с какой-то заинтересованностью спросил он.       — Лилии, — тихо ответила она и пристально посмотрела на него. — Любишь цветы?       — Ну, они красивые, и, вообще, это же вы, девочки, их любите, нам-то что с этого, — Жан сильнее пальцами сжал книгу. — Цветы да цветы.       — Ты что читаешь? — после паузы спросила она.              Жан приподнял плечи и уставился на те пустые предложения, которые просто были набором букв. Что же он читает? Молодой человек перевернул книгу и посмотрел на её обложку. Джейн Остин. Литература для девушек, по его мнению.              — Да не важно, книга да книга, — дрогнул он. — Неинтересная.       — Тогда зачем читаешь? — спросила она.       — Потому что… нужно же читать что-то, — оправдался он.       — Понятно.              Их короткий диалог закончился, но Жан хотел ещё о чем-нибудь поговорить, захотел обсудить эту книгу для девочек, эти цветы, в которых он не видел красоты.              — Помнишь, в детстве в лесу заблудились? Вот шуму-то навели! — неожиданно вспомнил он. — Сколько нам тогда было?       — Да, помню. Тогда был туман, а нам было лет десять, — ответила она. — Эрен нас нашёл.              Эрен. Её брат. Её возлюбленный. Жан не хотел о нем говорить, не хотел даже упоминать его имя, потому что знал, что если заговорит о нём, то тут же потеряет Микасу. Он всегда знал, что она его любит, любит так сильно, что готова и пожертвовать собой.              — Да. А на следующий день ты чуть не утонула из-за него, — напомнил он и усмехнулся. — Побежала этого дурака спасать, когда он с лодки упал.       — Помню, я тогда очень сильно испугалась, — она опустила голову.       — Но спасла всё-таки, — он улыбнулся.       — Наверное… — протянула она и продолжила вышивать, но движения её стали резкими, она сильно натягивала нить.                     За весной подкралось лето. Оно началось ещё в мае, когда ударила жара. Теперь она носила лёгкое летнее платье, скрывалась под широкой соломенной шляпой, а её волосы отросли до плеч. Он наслаждался её красотой и грустью. Она много грустила, но скрывала это. Она начала улыбаться, чтобы никто не видел её слез. Но Жан замечал это.                     Они сидели в лодке на озере. Где-то в кустах квакали лягушки, воду бередили маленькие рыбки, а над головой строились замки из облаков. Они сами не понимали как оказались здесь, они просто сидели и смотрели друг на друга.              — Микаса… — начал он говорить.       — Поцелуй меня, — попросила она и чуть подалась вперёд. — Пожалуйста.       — Но почему? — спросил он и не двинулся.       — Потому что я хочу, — прошептала она и и приоткрыла рот. — Жан.              Он наклонился и подарил ей первый поцелуй. Свой первый поцелуй. Её губы были мягкими и холодными. Ему хотелось запустить ей пальцы в волосы, скинуть эту глупую шляпу, ему хотелось её обнять и прижать к себе, но…              — Микаса, что с тобой?       — Эрен умирает. Он сильно болен… ему осталось жить не больше года, а то и меньше.              Жан посмотрел в её глубокие серые глаза и увидел слезы, а потом она упала ему на плечо и громко начала рыдать. Ей было больно, очень больно. Её грудь разрывалась, она задыхалась.              — Жан, он умирает!       — Стой, стой! Но разве ничего нельзя сделать? Григорий, он же врач…       — Ничего, ничего. Он опустил руки, у нас дома уже траур, Эрен, он… закрылся, я не знаю, о чём он думает. Он даже от Армина отвернулся. Он… осознал.       — Чёрт. Чёрт. Чёрт!              Жан захотел встать и уйти, но они сидели в лодке. Вокруг была вода, прекрасная и живая природа, которая дышала на них тёплым ветром. Микаса успокоилась, восстановила дыхание и накрыла его ладонь своей.              — Жан, — она смотрела уже серьезно. — Не говори никому, пожалуйста. Я не хочу, чтобы меня жалели.       — Да, конечно, я не буду говорить, — кивнул он головой.              Они не раз возвращались к этому озеру, не раз сидели в лодке и молчали. Он пытался её развеселить, она с благодарностью улыбалась. По вечерам они сидели в библиотеке и обсуждали книги, а порой она вышивала, а он смотрел на неё и ему было страшно. Страшно, потому что он не понимал, что ему делать, что ему сказать. Что у неё сейчас в голове? Сможет ли она после его смерти вернуться к жизни или же умрёт вместе с ним? Жан тряхнул головой, отгоняя эти тёмные мысли.              А потом он приходил в свою комнату уставший, брал в руки альбом, и при свете свечи рисовал её такую разную, но такую красивую. Он рисовал её восточные серые глаза, наполненные горем, которое скрывалось под пеленой лживой радости. Он рисовал её блестящие чёрные волосы. Он рисовал её платья, которые были простыми, но так подчеркивали её молодую подтянутую фигуру и округлые плечи. И тот кулон на тонкой серебряной ниточке, который она иногда теребила, когда волновалась.                     Подходило время жатвы, подходило время осени, но листья не хотели желтеть, не хотели покидать родные ветви, а он не хотел отпускать её. Она должна была уехать в октябре. Он не хотел отпускать её домой, в тот траур, в ту умирающую жизнью, которую ей придется отпустить. Сколько она будет горевать? Нет, нет, нет.                     Она сидела у себя в комнате и бесцельно смотрела в окно. Он вошёл без стука, остановился, а потом подбежал и упал перед ней на колени.              — Выходи за меня, давай обручимся, Микаса, — умолял он. — Я люблю тебя!              Она с грустью посмотрела на него и опустилась перед ним, схватила его за запястья и глядя в глаза сказала:              — Прости, Жан…              Он замотал головой, сжал кулаки и встретился с её взглядом. Она улыбалась, а в глазах стояли слёзы. Он понял её, понял, что это бесполезно, но не мог. В порыве он прижал её к себе, уткнулся ей в шею.              — Микаса, Микаса…       — Я не могу.                     На следующий день она уехала. Он проводил её с грустью и тоской, долго стоял и смотрел ей вслед под дождём. Вода громко стучала по крыше, но эта не была радостная капель, это были самые настоящие слёзы, которые бежали по его щекам, по её щекам.              Он забежал в дом, взял свой альбом и начал отчаянно рвать все рисунки, а по лицу стекали капли дождя.                     Следующей весной она не приехала, а он ждал. Весной умер Эрен, а через месяц она. Он видел её тогда в последний раз. Ему осталась лишь её вышивка с лилиями.