~
17 октября 2021 г., 11:25
Ира была робкой до неприличия. Мягкой, как спелая малина, от русых кудрей до округлых губ.
Аглая о последних думать совсем не хотела, но приходилось: пришивая очередную оторванную пуговицу, прищёлкивая отяжелевшим от сдерживаемой едва-едва злобы языком.
Не хотела, но что оставалось: прикладывая смоченную водкой вату к новой ссадине.
Ирочка часами могла говорить о формулах, реактивах и элементах из периодической системы Менделеева.
Аглая слушала, всегда слушала, хотя ничего не понимала. Но перебить и мысли не возникало.
Разве что всех, кто Иру обижал.
От таких мыслей становилось темно-темно. Особенно когда быстрая речь смолкала.
— Уходи от него, — просила Аглая, расправляя зелёное пальто на вешалке, блестящее новенькими пуговицами.
Ирочка вмиг чего-то пугалась, хрупкие ладони прижимала к груди и опускала округлые плечи.
— Нет-нет-нет, — будто автоматная очередь. — Он же меня любит. Как же я его?..
Аглая мужчин в свою жизнь не пускала. Сердцу не прикажешь, разве не так?
А вот женщин много переночевало как и в постели, так и в душонке её проклятущей.
Аглая пуговицы пересыпает в банку из-под печенья, а иглы раскладывает, будто мечи.
Чтобы убить, и одной достаточно.
Женщин у Аглаи было порядочно: Надя, Диана, Софья и даже загадочная Бернадетт — в памяти наперегонки их глаза и улыбки, родинки и бёдра, запястья, морщинки… Но не голоса.
Только Ирочкин манящий и по-менторски звонкий приходит на ум в гордом одиночестве.
Лишь её голос память Аглаи находит настолько важным, чтобы сохранить.
— Всё-таки может ты и права, — находит на Иру решительность. — Надоело, — и одними губами, порхая над случайно оголившимся плечом Аглаи: — Брошу.
— Бросишь, — ничуть не сомневается она, длинными пальцами зарываясь в пружинки чужих волос. — Или я его убью.
Ира заливается слезами, бормочет что-то на своём языке колбочек, и глаза горят как огонёк над спиртовкой.
— Пыталась, думаешь совсем дура? Всё бестолку, Аглая, его ничем не возьмёшь.
И продолжает плакать, кромсая изношенное сердце Аглаи на лоскуты.
Наступает время Чайковского. Она сама не знает, почему так любит его слушать.
Ира не возражает: её лицо ещё мокрое от слёз, но взгляд мрачен и приклеен к окну.
Аглая сдувает пыль с пластинки.
Может, Чайковский, потому что в его фамилии есть и чайка и чай, а и того другого в их жизни достаточно.
Крикливые птицы жуют оплывшее питерское небо, без конца крича на холодное море. А чай медленно остывает в пузатых чашках, как вежливое напоминание, что после него всё равно последует что-то покрепче.
А в смятую горячими телами постель принято подавать кофе.
— Вон он, — шепчет Ира, обхватывая себя за плечи и отсаживаясь от окна подальше. — С цветами, гад, явился.
Аглае хватает короткого взгляда: невзрачная тёмная фигура измеряет шагами расстояние от парадной до уличного фонаря.
Под пальцами скользит чёрный прямой волос, снятый с пальто. Достаточно и одного. Тот оборачивается вокруг тряпичной куколки с пуговицами вместо глаз.
Ирочка посильнее зашторивает занавески и через голову стягивает черный свитер, оставляя тот унылой кляксой на полу.
Она растягивается на кровати, подпирает голову руками, позволяя пышным волосам стечь вдоль запястья.
— Иди ко мне, Глаша, — зовёт Ирочка робко и требовательно одновременно. — Что это ты там делаешь?
— Ничего. Я сейчас подойду.
Аглая выбирает иглу подлиннее.
