Бабуля

Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твоё; да приидет Царствие Твоё; да будет воля Твоя и на земле, как на небе; хлеб наш насущный дай нам на сей день; и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим; и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. Ибо Твоё есть Царство и сила и слава во веки. Так. Прочла три раза. На девять дней. До этого к молитвам даже не притрагивалась. Да и никто из нашей семьи. Ленка, ярая протестантка, почитала молитвы на кладбище, когда стояли у гроба. Не отпевали, так как не крещеная, но свечи пожгли. Вообще лучше жечь каждый день до сорокового дня и соблюдать всякие поверья, связанные с похоронами. На всякий. Ага. Даже после ухода она тревожила, бывало, приходила по ночам, влезала в голову и говорила: «Катя, вставай! Катя, подойди!» Я резко открывала глаза, шла в ту комнату, где она отдала концы, но ничего такого из ряда вон не обнаруживала. В первый раз, когда позвала, покойница лежала на своей постели, только умерла, первая ночь. Завтра прихорашивают, кладут в гроб и выносят, а сейчас поздно, нужных справок не взять, вот и лежит. Ждет. В день похорон круглосуточно горят свечи, даже когда нас нет дома. Вот почему звала? Зачем? Читаю у других людей, что так бывает. Покойники приходят сразу после смерти, или в ближайшее время. Я ее пока что не видела, но многие видят: стоят, говорят, в проходе, в комнату не заходят и смотрят. Иногда что-то говорят, иногда молча. И все словно у тебя в мозгу, но их голосами. Слышно четко и ясно. Как и у меня. Я иногда плохо сплю, потому что кажется, что вот увижу ее, мертвую, точнее ее призрак, а ведь когда умирал дедушка в этой квартире, на соседней кровати, такого чувства не было. Он умер тихо, без единого стона, держа жену за руку. Включаю ночники, жгу церковные свечи. Так надо. Чтобы она не тревожила. Даже мертвые могут тревожить и довольно часто, если они хотят задержаться здесь, если не могут успокоиться, или зачем-то им тут нужно… Когда уходил дедушка, такого чувства не было. Ни у меня, ни у матери. Все спокойно, отмучился, бедный, только снился потом часто, только я плакала сильно. А по бабуле не плакала ни разу. Точнее накатывало, но не из-за нее. А от накопившейся усталости, оттого, что давит, что тяжело морально слышать крики, стоны, мольбы о помощи, видеть ужас на исхудавшем лице, когда ей там что-то казалось… Когда глюки стали посещать ее задолго до смерти, все считали это только глюками. Что ей мерещится. Она стала сходить с ума. Уже давно. Просто галлюцинации, игры больного разума, проблемы с головой — не более. Кого старая только не видела! Кто к ней только не приходил! С кем только не разговаривала! А перед смертью, может быть, это другое? Может, она на самом деле видела, как приходит к ней мать, или муж, чтобы забрать ее туда, где ей будет лучше? Я пока что ни разу ясно не видела призраков, лишь смутные тени. Быстрые перемещения краем глаза, а может только казалось? Может это всего лишь усталость? Недосып? Ведь приходилось почти постоянно в последние месяцы сидеть или мне, или матери. Никуда не брали, очереди такие, чтобы куда-то положить, что старики скорее умирали, чем можно было чего-то добиться. Да и в тех учреждениях умирали еще быстрее. — Мама-а-а-а! Вади-и-и-м! Мама-а-а! Помоги-и-и-ите! Пи-ить! Пи-и-и-ить! Крики. Почти постоянные. Протяжно. Жалобно. Долго. Прекратившиеся окончательно лишь за два дня до смерти. Как же долго и тяжело она уходила! В эти последние дни, когда прерывистое дыхание, хриплое, тяжелое и с каким-то жутким свистом, то поверхностное и еле слышимое, доносилось из ее комнаты, было особенно тяжело. Уже особо не бесила бабуля, чье имя примерно до подросткового возраста я считала донельзя странным — Рената, а в раннем детстве даже не знала как ее зовут, а «Рената» для меня было чем-то колючим и непонятным. Уже почти нет. Она так сильно мучилась, как никогда ДО. А я чувствовала что-то сродни удовлетворению. И мне не стыдно за это. Рената была крайне тяжелым человеком для всей семьи: ее боялся собственный муж, избегали дети, враждовала внучка. А она проклинала всех, угрожала расправой — аха, и считала, что всей ей должны, а почему — никто не знал. Злое лицо, агрессия во взгляде читались практически всегда, еще задолго до ее очевидного сумасшествия. Еще когда я была ребенком, она негативила по полной программе на любом месте, хотела, чтобы все было только так как она хочет, особенно, если живешь в ее квартире, и ставила себя так, что только вокруг нее должны все скакать и плясать, а она вся такая барыня. Но это в прошлом. И вот, ее боль. Сильная. Нестерпимая. В больницу уже нет смысла. Врачи говорят, что уходит. Последние дни, даже часы. Возраст. Сопор. Агония. Все. Ее откровенный ужас на измученном лице порождает вопросы: что она видит в комнате? Что такого ужасного, что ее так пугает? Ведь раньше она видений так не пугалась, что же сейчас? Черти за ней пришли? Смешно. Или нет? Не знаю. Может сама смерть с косой? Интересно, ее каждому суждено увидеть, или если мгновенно… Дышит. Тяжелее чем дедушка, который умирал от рака. Она уходила тяжелее, мы в этом с матерью сошлись во мнениях, хотя ей не ставили никакую онкологию. С другой стороны, никто ее не проверял уже. Под девяносто. Какой рак, о чем вы? Смеюсь. Мне бы прожить хоть в половину ее возраста! Часто поднимает руки и водит ими по воздуху, пока хватает сил поднять. Постоянно просит пить, пока может глотать, до самого последнего дня, когда уже не может ничего, а только дышит еле-еле. Я презирала ее за многие вещи, но когда видела ее на самом краю, то все словно сглаживалось, отрицательные эмоции уходили и осталось только два чувства: удовлетворение и пустота. На смену первому пришло второе. Мне ни капли не было ее жаль, лишь совсем чуть-чуть, мгновениями что-то наподобие жалости и сочувствия зарождалось в груди. Она так боялась смерти! Так хотела умереть во сне, чтобы не чувствовать ничего и даже не понять, но не вышло. Я хотела, чтобы она страдала, мне не стыдно, мне не жаль. Я не горевала по ней, лишь какое-то серое чувство опустошения, словно выжили, как лимон. Не отпевали, в церкви за нее не подашь, ну ничего. Своими силами. Я пока что чувствую, что в доме не одна. Пока что. Свечи горят и вроде легче. Смотришь на пламя и вроде реально спокойнее. Иногда слышится какой-то шум и шорох, но хрен знает откуда и что это. Может просто старый дом трещит по ночам. Одна свеча сама собой упала и воск испортил лакированную поверхность пианино, оставив след в виде жуткой морды с темным хвостом. Тонометр отслуживший верой и правдой не один год, после смерти в тот же день перестал работать. Раньше оставалось только менять батарейки, а сейчас ни в какую. Смотрю на старые фото и замечаю, какая она раньше была красивая, видная женщина, но с колючим взглядом. И чем старше, тем взгляд с фотографий становился все холоднее, все безжалостней, а лицо угрюмее, а ведь жизнь у нее была более чем беззаботная. Живи, кажется, и радуйся! Бедный дедушка, который всегда хотел уйти раньше, как чувствовал что-то… Забавно, что пока ее не положили в гроб, матушка так испугалась, что закрыла две двери, не желая с ней находиться, да еще и на замки! Мы смеялись с самих же себя, но все равно отгородились от покойницы, хотя прекрасно понимали абсурдность своего поступка. Бабуля за пару недель до кончины не могла уже встать сама с постели, а покойница что может сделать? Воскреснуть? А призраку закрытые двери не помеха, но все же ее иррациональное желание очень хорошо объясняет то, как она опасалась, или даже боялась… чего-то… — Катя, ты меня… ты меня… Голос все прерывался. Тогда она еще могла говорить хоть что-то и ее можно было расслышать. — Ты меня… ты… — Простить? Ты это хочешь сказать? — Я говорила бесстрастно. А она кивнула, смотря расфокусированным взглядом куда-то вглубь комнаты. — Нет, ба. Я тебя не прощаю.