Патетика

— Ай-ай-ай-ай-ай! — протяжно запищал Ромео, собирая брюки в складчатые массивы нервным движением рук. — Тише ты, — хмыкнула Эмма и отпустила под нос (достаточно громко, чтобы Ромео услышал): — неженка. Ромео обиженно поджал губы и увернулся, отпихивая её руки от своего лица. Попытался пройтись ваткой по разодранной щеке, мужественно сдерживая слёзы, и сдался после первого раза. Было ли больно? Больно — мягко сказано. Было мучительно. Хотелось броситься на пол, принять позу и умереть красивым. Но красивым умирать было уже поздно: поплывший синяк на скуле и измятый костюм весьма портили эту трагическую картину. Он вздохнул. Слезливо уставился на своё подпорченное лицо, уныло высовывающееся из зеркала. Пригладил чёлку, словно пытаясь себя успокоить. Прижался к отражению здоровой щекой и заныл. — Я пропал. Подождал минуту, недовольно открыл глаза. Добавил: — Из-за тебя. — Из-за меня? — притворно ахнула Эмма и, переменившись в лице, сложила руки под грудью. — Тебя драться никто не просил. Ромео задохнулся. Было видно, как слова заполонили его воспрявшую от негодования грудь, но вместо того, чтобы их озвучить, Ромео выпустил убитый выдох сквозь зубы и простонал: — Ничего ты не понимаешь. Эмма цыкнула (не сдержалась): наблюдать за этим концертом слишком долго не было в её планах. Хотя, конечно, разодранная брючина и пиджак, лишившийся большей части пуговиц, её забавляли. Безнадёжно испорченная бабочка, помпезным бантом восседающая на шее в лучшие времена, уныло лежала на столе, демонстрируя миру потери: грязная, извалянная в пыли и бетоне, расползшаяся по краю неровной бахромой — так же, как гордость Ромео. Стало как-то жалко. Не бабочку, а Ромео, разочарованно разглядывающего себя и свои растоптанные идеалы. Что-то кольнуло в груди: знакомое, уставшее, незаслуженно попранное. Отозвалось противным голосом из глубины: «Всё ты понимаешь» — и сжало её в тиски. — Иди сюда, — сказала Эмма, возвращаясь к аптечке. — Обработаем и дело с концами. Ромео недоверчиво вернулся на место. Проследил линию тонко сведённых бровей, очертил взглядом мягкую складку между, повторил траекторию, соединяющую её глаза и его побитую щёку. И невольно задел дыханьем её обнажённую руку. — Всё, — припечатала Эмма, вставая. — Жить будешь. И, не слыша робкое «спасибо», подошла к столу, крепко сжимая ножницы. Ромео недоумённо смотрел, как она обрывает пурпурные «крылья» бабочки и вытягивает из петли шёлковый ремешок. Эмма отряхнула руки от липнущих нитей, повернулась к зеркалу и ловким движением обвязала ленту вокруг своей шеи. Ромео подумал — издевается. Но она повернулась к нему: шипастый ошейник, поднятый вверх, снова упал к плечам, и тонкая полоска пурпура безвозвратно скрылась под ним. Ромео нервно сглотнул, когда она поддела обвязанную ленту пальцем и оттянула, сдавливая шею. — А бабочка тебе всё равно не шла, — сказала Эмма и, проходя мимо, из подлости или чего-то ещё, зарылась пальцами в его помятую чёлку, прежде чем выйти за дверь.