Второстепенное и не очень

      У Ксюши на ладони сияет издевательское «С премьерой». Выжжено на коже, насмерть-намертво зарисовано изгибами чёткого, ровного почерка. Она смежает веки и пропускает через себя: ей тридцать один год, она давно перестала вздрагивать и вглядываться в каждый рот, извергающий её фразу. Считает это надругательством и никогда не отвечает.       Прошло слишком много времени, чтобы она в это верила. Чтобы она это ждала. Даже просто надеялась. Надпись на ладони зудит и чешется, а Ксюша в подарок принимает перчатки и носит их круглый год, прячет себя под слоями ткани, наращивает броню невозмутимости.       Нет, ещё не встретила. Нет, никто не говорил моих слов.       На самом деле — не встретила, но говорили так много раз, что научилась пропускать мимо ушей и даже благодарить, а не тянуться взглядом за вытатуированные судьбой, выбитые слова. Иногда Ксюша хочет взять нож и счистить свою кожу с костей, как кожуру с картофелины, нашинковать свою руку, лишь бы перестать видеть это вечное, злонасмешливое напоминание о том, чего у неё нет и не будет.       Она привыкла.       Она устала.       Ей надоело.       Она это ненавидит.       Ксюша ненавидит смотреть на счастливые парочки со сцепленными пальцами — их кожа девственно-чиста и не носит следов вмешательства чернил. Они улыбаются во весь рот, даже если до этого трескались слезами. Правила этого мира диктуют высшие силы, и это определённо не Бог: он не стал бы одаривать их росчерками вырванных из контекста фраз, спрятанных где-то на теле и исчезающих, когда их произнесут.       Она получает самое гадкое, что только может быть: заметное место (правая ладонь, мать вашу!) и словесную грязь (бесчестное, гадкое, смеющееся «С премьерой», от которого её тошнит).       У Ксюши одна-единственная реплика в Бесприданнице: «Барин приехал!». Она дробит её зубами бездумно, заученно и рассеянно смотрит в толпу — на секунду кажется, что в чьи-то глаза, но только на секунду. Ей кажется, что мир вокруг пропах полынью, табаком и усталостью, что её скоро погребут на дне лесной ямы и забудут, нацарапав осточертевшее, но наконец-то прощальное: «С премьерой» на могильном камне.       Она ошибается.       Альберт ждёт её возле гримёрки: она видела его здесь слишком часто, чтобы не знать. Рассеянно, вскользь смотрит на скол скулы, мрачно сжатый рот и ловит его глаза своими — они тёмные, совершенно дикие и такие знакомые, будто Ксюша видела их тысячу раз. Будто бы он ей снился.       Он говорит: «С премьерой», и берет её за руку, чтобы поцеловать — его губы жгут. Она находит в себе силы улыбнуться в качестве благодарности. В этом спектакле у неё всего одна фраза и вечно чешущаяся рука.       Позднее, в гримёрке, Ксюша стаскивает с ладони незаметную капроновую перчатку, смывает тональный крем и мертвеет за раз, сдаёт. Она запрокидывает голову и хохочет до слёз, её трясёт и колотит.       Кожа такая чистая, что это больно.       Ксюша думает. Она думает, что этого не может быть.       Этого. Не. Может. Быть.       (Но это есть.)