Второстепенное и не очень

1. То, что и его самого, и Штанов всерьёз не воспринимают, Тончик понял быстро. Понять-то понял, а что с этим делать — не знал. После того, как дядь Жилу посадили, то всё пошло наперекосяк, и он из воспитанника, «про-те-же» главаря, превратился в номинального лидера. Часть тех, кто покруче и постарше откололась, не желая выслуживаться перед сопляком, еще часть завязала… Осталось, что называется, три калеки и два больных. Ну и Тончик. «Остальные» в «приличное общество» его пускали лишь в память о Жиле. Тончик терпел, скрипя зубами. Им доставались объедки со шведского стола, которые сбрасывали с барского плеча, мол, вы тоже считаетесь, вы тоже важны… Тончик старался. Пацаны тоже. Это такая среда была, где спешить нельзя — авторитет надо зарабатывать долго и упорно, не словом, а делом. Иначе зубы обломаешь. Вот как Геша. Она болтать обожала, вечно вела с ними какой-то базар, который грамотно обзывала… Называла… Дискурсом? Нет, дискуссией! Вот, Геша вела с ними дискуссии — задавала вопросы, слушала ответы, поправляла, где надо, предлагала с ней поспорить. Но при этом Геша была с ними удивительно честна. Пускай они, привычные к чужому пренебрежению, заранее выпустили иголки и готовились защищаться от очередной такой «образованной, с университетов», её это не волновало. Она никогда не пыталась их обидеть или унизить, обещания сдерживала. Сказала — списывайте, но если поймаю, то выгоню. И правда выгнала Павлуху, когда тот скатывал со шпаргалки. Шпаргалку, кстати, похвалила, сказала, что «хорошо написано». Сказала — оценку дам исправить один раз, так оно и было, всем давала попытку закрыть двойку за несделанную домашку или неправильно выполненное задание. Сказала — того, кто получит пятерку за экзамен, научит базарить на фене, так и правда провела несколько лекций — и со словарем каким-то, и сама вещала, и откуда-то «носителя» выкопала. Может быть, поэтому Тончик решил спросить совета у неё, а не у того же Малины, который за многое шарил и в помощи никогда не отказывал. Малина был мужиком, к тому же, крутым мужиком, и признаваться ему в слабости казалось неправильным. Перед Гешей, почему-то, было не так стыдно. Тут много кто без мамок вырос, или без внимания, поэтому то, что Геша о них заботилась, воспринимали как восьмое чудо света. Тончик — в том числе. Почему-то этот внимательный, острый, режущий без ножа взгляд, он запомнил навсегда — не сразу понял, но именно тогда их с Гешей отношения преподаватель-студент неотвратимо изменились, приняли совершенно другой характер 2. — Откуда это у тебя? — полюбопытствовал Альберт Зурабович, глядя на книжку про делателя духов, зажатую под мышкой, и Тончику стало дико неловко и неожиданно яростно. Он не помнил, чтобы жуткий гробовщик с ним вообще разговаривал до этого. Хотел ответить правду, мол, Геша дала… Но не смог, что-то помещало, сдавило горло. — Степаныч посоветовал, — солгал, не моргнув и глазом, — типа… Как его… Культурное просвещение, во! 3. — Я это… Нам подумать надо… Цыган отвлёкся от разглядывания стены. Альберт Зурабович молча изогнул бровь. Стрельников явно хотел что-то сказать, но в последний момент передумал. Малина внушительно поднялся. — Чё значит — подумать? — То и значит, — Тончик весь сжался, как пружина, готовый кинуться в драку, — подумать надо. Вот с мам… Со Степанычем посоветуемся и дадим ответ. 4. От прямых вопросов Геша ловко уходила — да, господин директор, вижусь с мальчиками вне занятий, сами попросили подтянуть знания, эдакий «электив». А вы что, думали, у вас тут под носом происходят собрания организованной преступной группы? А они, собственно, проходили дважды в неделю. Пока их «контору» не накрыли.