Обмани меня. Ты это умеешь

      Когда Тарталья показывает девушке новые улочки, живописные места и весь светящийся яркими огнями Ли Юэ, Люмин всё ещё помнит, что он — Одиннадцатый Предвестник Фатуи. Когда Чайльд улыбается ей так по-мальчишески, искренне, прерывая свои бесконечные рассказы о родном крае льдов и снега хрипловатым смехом, Люмин всё ещё понимает, что доверять юноше нельзя, хоть наивное сердце предательски отбивает несогласный ритм в ответ. А когда он осторожно, словно боясь спугнуть, заплетает ей глазурные лилии в пряди светлых волос, заменяя предыдущие бутоны цветов, Люмин всё ещё знает, что между ними — затишье перед бурей.       Только поделать с собой ничего не может, ведь стоит Тарталье вскользь, совсем призрачно, почти незаметно упомянуть желание бросить службу, чтобы отправиться с ней в неизведанные дали, на поиск приключений, Люмин теряется, пугается и возносится к небу от вспыхнувшей надежды — такой же прозрачной, незаметной, обманной.       Кажется, что он доверяет ей всецело, как она себе позволить не может, раз так подробно рассказывает о своей большой семье, всегда стоящей на первом, самом главном месте в его жизни. И Люмин лишь рада послушать истории из детства, не омрачённые тьмой Бездны, впитывая в себя бархатный, местами кокетливый баритон мужского голоса и отвлекаясь на касания солнечных лучей к рыжим космам, находящиеся в ветренном беспорядке.       Она думает, что Тарталья слишком хорошо к ней относится, несмотря на разные стороны баррикад.       Думает, почему-то, что после беспрерывных ночей-разговоров Чайльд уже не способен ей солгать.       И Люмин сдалась, доверилась, отчасти признавая все риски.       Потому что Аякс,который так трепетно сжимает её в надёжных объятиях, одаривая шею, плечи, острые ключицы хаотичными дорожками из приятных поцелуев, просто не может обмануть девичью веру, хрупко оберегаемую от болезненных трещин. Аякс, который неразборчиво, со смешинкой шепчет на ухо умилительные прозвища, пока ладони беспутно, но с дозволением изучают миллиметры аккуратного, красиво слаженного тела, не имеет права разрушить между ними прочный, устоявшийся контакт. Да, Люмин знает, что его жестокость имеет фиолетовый цвет, а ярость искрит молниями, но сейчас, кроме нежности, ласки и истинного, ничем неприкрытого восхищения в морских омутах девушка ничего не замечает. Отвечает также, с чувством, с желанием вкусить, впустить в себя, под кожу ближе, чтобы дыхание сбилось с его же в унисон, чтобы кровь в венах кипела, согревая, чтобы только с ним.       Ведь, если человек так крепко переплетает свои пальцы с вашими, как будто не веря в реальность происходящего, означает ли это, что нет в его гулко бьющемся сердце места для мрака лжи?       Когда их поцелуи приобретают красный оттенок страсти, укусов кожи и вкуса крови, Люмин всё ещё помнит, что он — Одиннадцатый Предвестник Фатуи. Когда движения бёдер ускоряются, доводя обоих до исступления, полустонов-полукриков, объятых рваными вздохами и выдохами, то Люмин всё ещё понимает, что довериться ему — означает по своей воли провести лезвием наточенного ножа по голому участку тела. А когда он зацеловывает каждый укус, каждый наливающийся лиловым или алым цветом след, намеренно кричащий, кому отныне Люмин принадлежит, девушка всё ещё знает, что затишье проходит. И буря наступит очень скоро.       — Ты хочешь найти свою родственную душу? — Тарталья задаёт вопрос со всем имеющимся спокойствием, лаконично и гладко, но Люмин воспринять его было больно, словно всё, что происходит между ними — фальшь.       — Нет, — честно и без утайки. Целует его в щёку и тянется рукой за халатом. — Ведь для того, чтобы найти соулмейта, ему положено солгать мне. А я не хочу разочаровываться в том, в ком не должна разочаровываться.       Тарталья изучает девичий образ внимательно, как будто отмечая про себя, делая неизвестные никому выводы.       — Ты тоже можешь ему соврать, миледи.       — Никогда, Аякс. Ложь — это больно.       Она выходит на балкон, но позади себя отчётливо слышит брошенную реплику, выточенную из той самой лжи.       — В таком случае, знай, что я тебе никогда не причиню боль.       Люмин могла бы поверить в истинность слов предвестника, затаившуюся в его голубом отливе глаз, в которых она любила искать звёзды под открытым небом. Люмин могла бы улыбнуться, забыться в любовном трепете, если бы только кожа запястья, скрытая под длинным рукавом одежды, не разрезалась в виде знака крестика, посылая импульсы, жгучую вибрацию по оторопевшему телу. В горле как-то пересыхает, Чайльд смотрит на неё призывно-преданно, а в голове истерично, просто невероятно панически кричит мысль: «Буря началась».       Она неуверенно поворачивается к нему, соприкасаясь взглядами.       Его — умиротворённый, как морская гладь.       Её — неверящий, почти разочарованный.       — Да, — а голос дрожит, сбивается, как искривляются губы в неискренней улыбке. — Я знаю.       Люмин отодвигает концы рукава, смотрит на красный крестик, вырезанный на запястье, а потом на Тарталью.       Пазл собрался воедино.       У обоих.       Буря имеет свою ужасную особенность — она сносит всё на своём пути. И девушка уподобляется стихийному бедствию, перенимает его силу и сносит Чайльда вихревой волной так, что его позвонки жалобно трещат, когда он спиной влетает в стену Золотой Палаты, не успев увернуться от жестокой атаки. А смех кажется уже не таким мальчишеским, настоящим, а наоборот — поломанный, изменённый магией, что раз услышишь и запомнишь навсегда. И фиолетовый отражается в некогда синих глазах, ведь маска окончательно потрескалась, слетела с искажённого гневом лица, обнажила сущность порчи, так крепко схватившей Тарталью в своих силках.       Маленькие молнии, змеинообразными линиями обвивают мужские предплечья, торс, поднимаясь выше к шее, наэлектризовывая тело и душу тьмой духа, когда Чайльд поднимается с пола, надменно усмехаясь, жаля, без каких либо действий, просто стоя на месте, протыкая её молчанием. И вот она — боль.       Пульсирует по крестику, подстёгивает причинить боль ответно. Только Люмин не в силах, ведь в отражении фиолетового всё ещё переливается родной голубой, перетекающий в глубокий синий.       Ведь омрачённый Аякс, стирая кровь с уголков разбитых губ произносит так омерзительно, с присущей ненавистью:       — Глупый мальчишка влюбился в овечку.       И девушка сжимает зубы, переступая через саму себя.       — Мне не нужна твоя любовь.       Только крестик, вырезающийся на шее предвестника некрасивым узором, говорит совсем о другом.