Farewell ballad

Хаос искореженного металла, зубастые обломки бетонных громад, колючая проволока. Изогнутые, торчащие кривыми лапами вверх рельсы, изуродованные боевые машины. Наполовину расплющенный кирпичной стеной вагон – их последнее прибежище. Низкое небо сыплет вниз черноту. Ветер визжит в щелях, которые невозможно заткнуть - слишком их много – гонит по наклонному полу чёрный снег. Все черно – воздух, сиденья, стены вагона. Лицо Аллена. Аллен дрожит. Канда, склоняясь над ним, знает точно: его время истекло. Там, где когда-то были седые волосы, кожа черная от сажи и гари. Голова лежит в ладони мягко, как в колыбели, запавшие серые глаза смотрят спокойно. Приходится наклониться к самым губам, запекшимся черным, чтобы расслышать. - Мы же… победили?.. Канда смотрит на него, на изможденное лицо в черных разводах, обгоревшие дуги бровей, щеки, на глаза, светящиеся спокойной ясностью близкого конца. И не может не соврать. Кашляет хрипло: - Да, конечно. Мальчишка улыбается – еле-еле, почти одними глазами. Канда чувствует, как напрягается его шея, предугадывает движение. Губы ледяные – как и все вокруг, их недолгое прикосновение совсем не дарит тепла. Только звенящую, горькую безысходность. Снова улыбка – усталая. - Мы обязательно встретимся, - и добавляет, опуская веки без ресниц, тихо, на грани слышимости, - Я люблю тебя, Юу. Мечник опускает голову на навсегда замершую худую грудь. Тело в руках мгновенно коченеет. Словно оплакивая его, маленького и бесконечно юного, снаружи заунывно воет ветер. Они убили себя своим же оружием. Уничтожили Ноев, а вместе с ними и всю планету. Победили? Конечно. Сами себя. Грудь разрывают рыдания и кашель, обсидиановые слезы застывают на щеках сразу. Канда знает, что обречен. Ему не за что бороться теперь. Черная атомная зима убьет его – астмой, холодом, голодом и одиночеством на огромной планете. Черным снегом, черным пеплом ветер заносил Землю, пряча под ними ее развороченность, неопрятность тяжелораненого. Только он видел, как первый раз в своей недолгой жизни плачет самурай, прислонившись обгоревшей головой к окостеневшему телу, и бесстрастно и холодно насвистывал уцелевшими проводами прощальную балладу.