не признался бы

Вэй Усянь бы никому никогда не признался, но временами его захлёстывала странная тоска по тем временам, когда он устраивал шуточные бои со своим шиди Цзян Чэном, которого теперь едва ли осмелился бы даже в мыслях назвать Ваньином. Когда, они оба, все взъерошенные и перепачканные в земле и листьях, решали очередной потасовкой, за кем же из них осталась победа, то до них доносился тихий, нежный голос: — А-Сянь, А-Чэн, я приготовила вам суп из свиных ребрышек с корнем лотоса. Оба тот час отвлекались от дела, поднимали взгляды на шицзе, тепло им улыбающуюся и держащую руки перед грудью, явно не зная куда их еще деть, и на их лицах сами собой, незаметно расцветали широкие улыбки. И все драки и ссоры тут же оказывались напрочь забыты, а сами юноши почти в тот самый миг оказывались рядом с Яньли, успевая переброситься несколькими шуточными спорами, которые не могли никого из них задеть за живое. Вэй Усянь бы никому никогда не признался, но временами его захлёстывала странная тоска по тем временам, когда после все тех же шуточных драк с Цзян Чэном, шицзе, чуть укоризненно качнув головой, принималась вытаскивать запутавшиеся в чужих волосах обломки веток и листья. Их брат хмурился и ворчал, что и сам в состоянии с этим справиться, а вот ему нравились мягкие, аккуратные движения Яньли. Однако, та никогда не успевала попросить привести себя в порядок, ведь каким-то образом Мадам Юй, словно чуя не совсем ладное, появлялась именно в этот момент… и обоим приходилось, чуть ли не сломя голову убегать от Цзидяня как можно дальше и потом приводить себя в надлежащий вид. А затем он и Цзян Чэн возвращались обратно, но уже ближе к вечеру, когда гнев женщины был успокоен заботливым Фэнмянем, которого все они звали отцом. Вэй Усянь бы никому никогда не признался, но временами его захлёстывала странная тоска по тем временам, когда всё теми же вечерами шицзе, улыбаясь нежно, сообщала им своим неизменно тихим голосом: — А-Сянь, А-Чэн, я нагрела вам суп из свиных ребрышек с корнем лотоса. На их лицах появлялись усталые улыбки и оба тут же рассыпались в искренних благодарностях. Вэй Усянь бы никому никогда не признался, но вместе с этой странной тоской о радостных временах его водночасье захлестывала и солёная горечь.