Наша любовь никогда не истлеет

Обычно невозмутимо-строгое лицо Асмодея пылало гневом и всеми оттенками розового пятый, ангел его дери, день подряд. В первый день преисполненная жизненными силами матушка ураганом ворвалась в комнату и набросилась на Элиса, норовя задушить в объятиях. От внезапного порыва ветра бумаги рассыпались, нещадно покрывая весь пол, а худая дьявольская борзая с намертво приклеенным дружелюбным выражением лица решила спрятаться в чулане от греха подальше. Пышный бюст Амариллис вздымался в глубоком вырезе платья, точно волны, рискующие выпрыгнуть из одежды. Такие конфузные ситуации, к слову, случались не раз, поэтому Асмодей выработал привычку стыдливо отворачиваться пока мать, тихонько хихикая, не поднимет спущенный лиф платья. Элис хотел вырваться из объятий и убежать, но у Амариллис хватка крепкая. Он воротил носом, не в силах сдвинуться с места, а мама продолжала в приливе чувств нежно прижимать его к груди. Её змеиные розовые глаза горели идеей; Амариллис уже решила устроить смотрины, закатить пир, как она любит. В результате вечер Асмодея не задался. Переход от холодной невозмутимости до отчаяния взбудоражил настолько, что Элис не смог нормально заснуть. Каждая клеточка тела ныла тяжёлой усталостью, шевелиться совершенно не хотелось. Оставалось только смотреть на сербик малой фиолетовой луны под стрекот цикад (большая упрямо скрывалась в багровой хляби облаков, не желая являть зрителю свой окровавленный лик) и вздыхать живительную прохладу вешней ночи. Тьма окутала Асмодея словно одеяло. Смежить очи и впасть в дрёму удалось часам к тринадцати. Проснулся засветло. Элис слегка пошатывался спросонья и чуть не споткнулся об упавшее одеяло, тря заспанные глаза. Проглотив рвущееся с языка ругательство, он направился в ванную, где около получаса отмокал в мраморной ванне с ароматными пузырьками и кучей всяких баночек с пенками и кремами. После Асмодей насухо вытер тело махровым полотенцем, взглянул на себя в запотевшее по краям зеркало. Его мертвенно-бледное, осунувшееся лицо омрачалось тенью задумчивости и напряжённости. С густых розовых волос ещё капала вода, когда он вдруг услышал стук в дверь. — Господин Элис, прошу прощение за беспокойство! Ваша форма готова, куда Вы прикажете её положить? — бархатный голос слуги вывел Асмодея из транса. — Давид, оставь её на постели и прикажи кухаркам приготовить строганную оленину и тирамису. — Будет исполнено, сэр! — торопливый топот слуги тут же стих в отдалении. Элис вышел из ванной комнаты, укутанный облаком пара, затем взял с кровати аккуратно сложенную стопкой одежду и начал быстро одеваться. Костюм тройка подчёркивал спортивную фигуру, а пышное жабо с брошкой в виде круглого красного глаза добавляло образу элегантности. Вскоре вновь пришёл Давид, надел Асмодею на ноги носки и натянул белые сапожки, которые тут же начистил до зеркального блеска. Завтрак и поездка до Бэбилса помнились смутно, отложились в памяти только растеряно молчащий Давид и обе плачущие навзрыд сестрёнки, которые ни в какую не хотели отпускать старшего брата. Сегодня должна произойти вступительная церемония с поясными поклонами, песнями про поедание людей и пафосными приветствиями. Мрачное, тяжёлое чувство постепенно овладевало Элисом, злило, утомляло. Он пытался придумать речь, что обозначила бы его блестящий интеллект и силу. Но всё бестолку: каша в голове мерзко булькала, колыхалась, не давая вспомнить нужные слова. Пришёл в себя Асмодей, когда учителя распахнули скрипучие двухстворчатые двери под самый потолок, пропуская первогодок вперёд, в просторный зал. Элис чинно уселся на скамью рядом с какой-то девушкой, чьё и без того румяное лицо густо покраснело. Он напрочь проигнорировал смущение соседки и принялся крайне внимательно следить за демонами, что с остервенением отталкивали друг друга от свободных мест. Массивные настенные часы мерно отстукивали секунды, и ровно в шесть ноль шесть ученики, выстроившись в шеренги, начали петь гимн школы. Учитель с маленькими изогнутыми рогами, облачённый в строгую фиолетовую форму, взял микрофон, и его голос прогремел по всему залу, объявляя приветственную речь Салливана. Зал взрывался радостными криками, пока директор выходил на сцену. На морщинистом лице Салливана мелькала лучезарная улыбка, чёрные бусинки глаз смотрели на окружающих спокойно, но цепко, с важностью. С радостным визгом и похрюкиванием директор рассказал о поступлении любимого внука в Бэбилс и вывесил на доску огромную совместную фотографию. Пообещав раздать всем копии, Салливан с лёгкостью бабочки выпорхнул прочь, за кулисы, судорожно прижимая к груди фото. После столь странной речи демоны на секунду затихли и в замешательстве посмотрели друг на друга. Учитель Дали неуклюжей шуткой немного сгладил неловкость и пригласил Элиса на сцену, но тут же кашлянул и, слегка замявшись, назвал другое имя. Ирума — тот самый внук директора — стоял с каменным лицом, но его на лбу Асмодей заметил проступивший пот. Внук директора воспользовался своим положением в обществе и прочитал запретное заклинание, в момент произнесения которого его глаза будто застыли. В них засиял добрый свет, и Элис почувствовал, как его приподняло волной счастья. Но тут же встряхнул головой, передёрнул плечами и медленно сжал руки в кулак. Ирума украл у него короткую минуту славы и не позволил ею насладиться. Демоны падки на внимание и подобных поступков не прощают. Асмодей с Ирумой переместились на улицу с помощью нехитрого заклинания, которое Элис создал одним щелчком пальцев. Демоны, жаждущие хлеба и зрелищ, радостно кричали, шипели с балконов, некоторые, более скромные, просто «прогуливались» по внутреннему двору. Асмодей создал огненные шары, сыпля окружающее пространство искрами, и швырнул их в названного внука Салливана. Элис нападал без передышек, но Ируме удавалось уворачиваться от пламени, что так и норовило лизнуть его ноги и лицо. Через двадцать минут Асмодей устало сел на ещё тёплый обломок стены, пот заливал лицо, от горького запаха дыма и затухающих магических искр начинало тошнить. Тело Ирумы, вымазанное копотью и грязью, осталось совершенно невредимым. От этого факта жгучее раздражение начало ещё сильнее резать глаза. Сплюнув вязкую горькую слюну, Элис устремился к сопернику, желая стереть его в порошок. Огненный меч в руке Асмодея вспыхнул ярко, тысячи искр белого пламени взлетали фейерверком в безоблачное голубое небо. Элис сделал выпад мечом, однако Ирума схватился за клинок и перенаправил атаку. Асмодей чуть не налетел с разбега на демоницу, но внук директора крепко ухватил его за талию, прижал к своему торсу, оторвав от земли, замер на мгновение и с силой ударил Элиса головой об землю. Острая жгучая боль обожгла теменную часть черепа и стрелой пронзила всё тело; сознание помутнело, в глазах потемнело, радостные крики зрителей стихли мгновенно. Перед тем как окончательно провалиться в забытьё, Асмодей почувствовал сладковатый запах луга, резко заполнивший ноздри, и жар тела, исходящий от Ирумы.

***

Элис открыл глаза и увидел идеально белый потолок, струящийся равномерным тусклым светом. Асмодей лежал на жёсткой зелёной кушетке, вплотную придвинутой к стене, и был накрыт колющим шерстяным одеялом. Затылок и шею прострелило невыносимой болью, как только он повернул голову, перед глазами заплясали чёрные точки, а в ушах будто что-то лопнуло. Судя по стеклянному шкафу с какими-то пузырёчками и таблетками, полностью закрывающему одну из стен, место нахождения Элиса — лазарет. За дверью послышались шорох и глухие шаги, она скрипнула. Маленькая полненькая медсестра подошла к кушетке и склонилась над Асмодеем, проверяя пульс. Она что-то говорила, но Элис почти не разбирал слов и молча кивнул, выдавив кривое подобие приветливой улыбки. Медсестра приподняла больного, достала из кармана одноразовый шприц и кольнула в затылок. — Теперь меня слышно? — она громко шмыгнула носом и склонила голову с крупными кудрями набок. — Да, мэм. — Как Вы себя чувствуете? Голова не кружится? Живот не болит? — Всё… Всё в порядке. — Асмодей находится в растерянности, лихорадочно о чём-то думая. — Мэм, если Вам не трудно… напомните, что произошло… — Вы вызвали однокурсника на дуэль и проиграли, — медсестра медленно встала с пола и попыталась отряхнуть коленки от пыли — бесполезно. Так и не воскресив до конца в памяти неприятные воспоминания, Элис странно скривил лицо, внимательно оглядывая медсестру, будто ожидая продолжение хорошей шутки. Но та отошла на пару метров и принялась перебирать содержимое полок, внимательно читать названия, написанные мелким шрифтом, изредка хмурясь. — Мэм, Вы должно быть шутите! Интеллект и магия огня — моё главное оружие! Я просто не мог проиграть! — Асмодей скрестил руки и неверяще покачал головой. — Но на дуэль Вы, сударь, похоже, пришли совсем безоружным. — Медсестра усмехнулась краешком губ, лицезря, как росло недоумение в глазах Элиса. — Полежите тут ещё минут сорок, до полного возвращения памяти и можете идти. И да, тот парнишка написал отказную, так что радуйтесь — слугой его Вы не станете. — Последние слова вызывали у Асмодея недоумение; они казались чем-то исключительно фантастичным, не касающимся его. Проигравший на дуэли должен служить победителю — правило, действующее повсеместно. Отмахиваться от слуги, как от чего-то незначительного, сродни букашки — подобный аттракцион невиданной щедрости попахивает несколько дурно. Возможно, внук директора проявил к нему благородное великодушие, но убедительнее кажется версия про высокомерие и пренебрежительное отношение.

***

Неловкие воспоминания нахлынули на Элиса грязевым оползнем — теснились, табунились, сбивали сног. В глубине души заплескался жгучий стыд, испепеляя изнутри. Чувство мести поднялось из тёмных глубин подсознания, возбуждая разум. От очередной бессонной ночи розовые глаза воспалились и смотрели будто сквозь белёсую пелену тумана. Но сегодня Асмодей готов залиться смехом от радости, потому что хитрые трюки и уловки Ирумы не сработают, или сработают, но неидеально.

***

Учителя зажгли факелы и расставили свечи в зале призыва прямо возле источника силы — алтаря, находящегося глубоко под землёй. Мрачная атмосфера тяжёлым покрывалом нависла над учениками, оставляя прогорклый осадок в душе. Но больше всего пугал учитель Каллего — подростки не могли пошевелиться, под пронзительным острым взглядом светло-фиолетовых глаз внутри всё сжималось, липкий страх поднимался мурашками по спинам. Угрозы, такие невинные и бессильные в устах других демонов, обретают невероятную мощь, когда произносятся чудовищем, которое умеет с ними обращаться. Наберий подошёл вплотную к внуку директора, внимательно смотря тому в глаза, и прошептал что-то короткими, отрывистыми фразами. Упоительное ликование наполняло Асмодея, он с победной улыбкой наблюдал за тем, как колени Ирумы затряслись; за тем, как в голубых глазах медленно выступала влага. Кальего раздавил в кулаке воздушный кекс в виде маленького человека, со всей кровью-сиропом внутри. От жгучего страха у внука директора ныл желудок, во рту пересохло. Элис видел, как дух выходил из тощего тела, и ощущал, как на сердце горело сладостное, свернувшееся, как котёнок, удовлетворение, постепенно разливающееся по всему телу. Так хорошо было лишь вчера, когда они с Ирумой мимолётно встретились взглядами… Асмодей встряхнул головой, будто отгоняя наваждение, и принялся равнодушно осматривать зал, делая вид, что не замечает на себе заинтересованный, чистый взгляд голубых глаз. Зал уже наполнился фамильярами всех мастей: очаровательными пушистыми собачками с остренькими мордочками, тремя блестящими глазками и задорно торчащими треугольными ушками; костяными тварями, обладающими странным дыханием, которое кислотой разъедало пространство; были даже липкие хищные растения, которые стремительно тянулись к слабым демонам, норовя захлестнуть за ноги и утащить в зубастую пасть. Элис подошёл к месту силы, прокусил палец и размазал капли крови по внешнему кругу пергамента с печатью. Пространство внутри начерченной на полу звезды призыва стремительно затянуло дымкой с багряно-фиолетовыми отблесками. Языки пламени вспыхнули ослепительно ярко, заставив потолок затрещать от жара. В огне гигантская белая Змея Горгоны с загнутыми пурпурными рогами медленно извивала огромные, толщиной в два демона, кольца. Волшебный огонь потух, вновь погружая комнату в мягкий полумрак. Асмодей и фамильяр поклонились друг другу — вежливо и почтительно. Ученики принялись орать от восторга, Наберий довольно кивал. Когда шум стих, Кальего, в очередной раз пристыдив, вызвал к алтарю внука директора. Ирума плакал от счастья, торопливо растирая слёзы по щекам, и, вздохнув, прокусил палец на правой руке. Его кровь пахла настолько сладко и остро, что Элис непроизвольно сглотнул слюну и вспомнил, что ещё не обедал. Неожиданно что-то громко хлопнуло, и в середине круга призыва появился высокий столб дыма. Когда облако дыма рассеялось, взорам учеников предстало исключительное явление — перед внуком директора стоял сам Наберий Кальего! Одна только мысль об этом невозможном событии сводила с ума, ведь где это видано, что демон призывает другого демона?! Ирума попытался вытолкнуть учителя Кальего из схемы заклинания, но круг призыва неожиданно вспыхнул ярким магическим светом, и учитель превратился в очень милую совушку, чьи светло-фиолетовые перья, выложенные мягким пушком, красиво переливались в мягком свете факелов и свечей. Сказать, что Наберий был в ярости — это ничего не сказать. Он хотел было напасть на хозяина, но ослепительно-белый зигзаг молнии заставил его грохнуться на пол и забиться в конвульсиях. Учитель Кальего полностью повержен, уложен на лопатки; Элис в глубине души тоже чувствует себя побеждённым, поражённым этим хрупким, но при этом невероятно сильным молодым демоном.

***

Часом позже Асмодей ехал в карете, от скачки немного устал. Все окружающие краски почему-то потускнели, вмиг навалилась апатия, если не депрессия. Даже кисловатый травяной запах исчез, остался лишь воздух, сухой и жёсткий, царапающий горло. Клочочек самого себя и какая-то липкая колючка вырвались из души, осыпались вместе с пожухлой листвой и были растоптаны тройкой белоснежных демонических лошадей.