Костер

К вечеру собирается туман, ощутимо тянет прохладой от реки, но возле костра тепло. Цзян Чэн зябко поводит плечами и сжимает ладони коленями, сидя на траве рядом с Вэй Усянем. Кажется, будто того холод совсем не донимает. Здесь уже знакомые места, окраина Юньмэна. Еще день пешего пути — и добрались бы до Пристани Лотоса. Того, что от нее осталось теперь. Но надо им сейчас не туда, хотя в первую очередь ему хочется освободить от Вэней дом — а потом уничтожить всех. Почувствовав его злость, Цзыдянь на его пальце сыплет яростными фиолетовыми искрами. В темноте их видно особенно отчетливо, и, похоже, догадавшись, о чем он думает, Вэй Усянь кладет холодную ладонь ему на запястье, успокаивающе сжимает. Всю последнюю неделю, пока они шли от почтовой станции, где началась их общая месть, Цзян Чэн чувствует себя почти счастливым от того, что тот снова рядом. Он изменился, но он вернулся, а с помощью его новой силы так легко убивать. Она слишком темная, вряд ли заклинательское сообщество просто закроет на это глаза, но Цзян Чэн рад Вэй Усяню, кем бы он ни стал. По пути они встречают два вэньских отряда, и, разрывая плоть и ломая кости, Цзян Чэн не видит в его глазах осуждения и страха, как у прочих, только понимание. От тех отрядов не осталось ни одного выжившего, а умершие пополнили толпу мертвецов, следующую на небольшом расстоянии за ними. Вэй Усянь сидит рядом с ним, смотрит на воду и молчит — и Цзян Чэн уже почти успел привыкнуть к тому, что теперь он менее разговорчив, а заострившиеся черты его лица кажутся еще красивее, чем раньше. В конце концов, после того, что с ним случилось, это неудивительно. Как Цзян Чэн и думал: никакой пещеры мудрого отшельника на Луаньцзане не было, новые знания и сила никому не даются легко, и за все приходится платить. — Помнишь, как мы раньше уплывали вниз по реке с ночевкой? — спрашивает Вэй Усянь вдруг, и Цзян Чэн вздрагивает. И, конечно, он помнит. Он даже не уверен, что они не находятся сейчас рядом с теми же местами: вдоль реки много похожих заводей, костер потрескивает всегда одинаково, а шум текущей воды и звездное небо и вовсе те же. Но все остальное стало совсем другим, и думать об этом тяжело. — Не напоминай. — Извини. Он не выглядит виноватым так же, как не выглядел хотя бы немного менее равнодушным, говоря о прошлом, — просто слова, за ними нет ничего. И это Цзян Чэну не нравится, у него самого чувств и эмоций в последнее время так много, что хочется вытолкнуть их из себя — куда угодно, возможно в Вэй Усяня, чтобы заполнить эту его странную пустоту. Цзян Чэн перебирается к нему, берет лицо в ладони и целует — резко, зло, жадно. Первый раз поцеловал его еще на почтовой станции, стоя над трупами врагов, с руками, залитыми их кровью: просто понимал, что если не сделает теперь, снова будет откладывать, пока не станет поздно. Вэй Усянь отвечал, и от его напора, ощущения его длинного языка во рту и холодных рук под одеждой кружилась голова. Они разделили ложе в тот же вечер, едва добравшись до ближайшего постоялого двора, и с тех пор были вместе каждую ночь. В первый момент Вэй Усянь просто подчиняется ему: приоткрывает рот, впускает язык, не мешая делать то, что хочется Цзян Чэну. Но стоит немного замедлиться, и он начинает вести сам, вылизывает рот, прихватывает острыми зубами язык и, обхватив Цзян Чэна руками, опрокидывает на себя в примятую траву. Воздух холодный, но у костра теплее, и когда Цзян Чэн сдергивает с себя одежды, не переставая целоваться с Вэй Усянем, ему уже не холодно. Земля сырая и стылая, но разметавшийся поверх разворошенной одежды Вэй Усянь как будто тоже не обращает на это внимания. Цзян Чэн разглядывает его худое жилистое тело и разведенные длинные ноги, темные волосы в паху и возбужденный длинный член. И все равно невольно задерживает взгляд на вэньском клейме, снова обещает себе, что за это они тоже заплатят. — Долго смотреть будешь? Давай уже. — Вэй Усянь подпихивает его пяткой в бок, усмехается, и это уже похоже на него прежнего. Так гораздо лучше. — Ничего, подождешь. Облизанные пальцы входят туже, чем шли по маслу, но масло закончилось два дня назад, а раздобыть новое они пока не смогли. Не так уж важно, на самом деле, они оба не возражают против небольшой боли, после которой удовольствие ощущается еще ярче. А с несерьезными повреждениями легко справляется текущая по меридианам ци. На Вэй Усяне оставшиеся с ночи следы, кажется, теперь и вовсе не задерживаются, Цзян Чэн не помнит, чтобы раньше царапины и синяки заживали на нем так быстро. Входить все равно приходится медленно и осторожно, член сжимает до боли, Вэй Усянь дышит коротко и неглубоко, пытаясь расслабиться и впустить, а когда член уже весь оказывается в нем, обхватывает ногами бедра Цзян Чэна, прижимается вплотную, и Цзян Чэн дает им обоим время привыкнуть. Ему хорошо уже и так, просто от ощущения близости, от того, что сливаясь с ним, он больше не чувствует себя одиноким. А когда он начинает двигаться, и Вэй Усянь отзывается пока еще тихими стонами, впивается короткими ногтями в спину, становится еще лучше. Цзян Чэн не думает ни о чем, полностью отдается все нарастающему наслаждению. Он сам не понимает, почему вдруг делает это — возможно, прочитал давно в какой-нибудь книге или услышал от кого, что так делают пары самосовершенствующихся, — но, приближаясь к пику удовольствия, он направляет рвущуюся наружу энергию в даньтянь Вэй Усяня. И тут же чувствует настолько оглушительную пустоту, что застывает, глядя в его широко распахнутые глаза с огоньками красного пламени в глубине. Цзян Чэн слишком хорошо помнит эту пустоту, чтобы не понять. — Ты… — Он пытается отстраниться, но Вэй Усянь его не отпускает, крепче обхватывая руками и ногами. — Почему ты не сказал? — Что бы это изменило? Вспоминается то, что с тех пор, как он вернул Вэй Усяню меч, тот ни разу не вытащил его из ножен, смутное непонимание, почему они идут все это время пешком — из-за медленно плетущихся следом мертвецов, но, видимо, все-таки не только поэтому. Счет Цзян Чэна к Вэням возрастает неизмеримо. Если бы он мог, убил бы проклятого Вэнь Чжулю еще раз и теперь убивал бы гораздо дольше. Та смерть была слишком милосердной для него. — Все. — Цзян Чэн наконец оставляет попытки высвободиться и вместо этого сам наваливается на Вэй Усяня. — Мы вернемся к горе Баошань, я ей все объясню. Когда Вэй Усянь начинает смеяться, нервно и зло, Цзян Чэн хочет его ударить. — Поздно. — Он пытается отдышаться, качает головой, и растрепанные волосы метут по земле, оплетают жесткие стебли травы. — Во мне уже столько темной энергии, что ни один приличный заклинатель и близко не подойдет. Он снова начинает смеяться, и Цзян Чэн все-таки бьет его несильно раскрытой ладонью по лицу, чтобы успокоить — и он удивленно замолкает. А Цзян Чэн начинает двигаться, ярость словно разжигает возбуждение, заставляет вбиваться быстрее. — К гуям приличных заклинателей. — От сильных толчков Вэя Усянь скользит по смятой одежде и крепко цепляется за его плечи, чтобы удержаться. И неожиданно тоже начинает подаваться навстречу. — Мы что-нибудь придумаем, найдем способ. — Перестань. Мы оба знаем, что для меня такого способа нет. — Цзян Чэн видит в его глазах такую же ярость и боль, и это страшно и хорошо: он больше не кажется холодным, принявшим то, что ему осталось. Цзян Чэн не знает, как он справлялся до этого, но точно уверен, что сам бы не смог, был случай проверить. — Это был мой выбор, и я его сделал. — Никто не выбирает такое! — От следующего толчка Вэй Усянь выгибается, едва не вырываясь из его рук, и Цзян Чэн с удивлением понимает, что ему осталось совсем немного. — Ты же всегда стремился достичь невозможного? — Я уже достиг! — Нет! Изливаясь, Вэй Усянь воет зло и яростно, и, чувствуя, как его горячее семя разливается между их животами, Цзян Чэн тоже заканчивает в несколько последних глубоких рывков. И сразу обессиленно падает сверху, тяжело дыша и надеясь, что Вэй Усянь не попытается его скинуть. Накатывает непривычная усталость, хочется заснуть, но приходится говорить. — Мы обязательно найдем способ. Будем искать. Цзян Чэн сомневается, что он верит. Обычно всегда было наоборот: это Вэй Усянь его убеждал и вел за собой, — но за эти три месяца и сам Цзян Чэн изменился. Он поднимает голову, все еще опасаясь встретиться с ним взглядом, не зная, что увидит. Вэй Усянь улыбается — пусть невесело, но и без злой насмешки, кажется спокойнее, словно теперь, когда Цзян Чэн тоже знает, ему стало легче. — Знаешь, Цзян Чэн, иногда ты бываешь слишком настойчивым. Цзян Чэн несильно тыкает его локтем в плечо, а потом скатывается с него и ложится рядом, и, повозившись, Вэй Усянь придвигается ближе. — Значит, ты согласен хотя бы попытаться? — А куда я от тебя денусь? Попытаемся. — Он все-таки смеется, и Цзян Чэн успокаивается, понимая, что на этот раз у него получилось. А раз получилось это, то получится и все остальное. Надо одеться, пока не начали мерзнуть, но у костра тепло, а вставать не хочется. Цзян Чэн по-прежнему чувствует свою пустоту, понимает ту пустоту, которую, как он теперь знает, несет в себе Вэй Усянь. Он обнимает его: так теплее, и выдерживать пустоту становится легче.