Ленты

Налобная лента прочная, и ее бы хватило. Но сейчас она обмотана вокруг правого запястья, прихвачена свободным узлом — не давит, не ограничивает движения, но означает, что они связаны. Вэй Усяню нравится, когда она именно там, напоминает, как изменилась его жизнь. Налобная лента прочная, способна удержать и более крупную добычу, но предназначена не для этого. Вэй Усянь поворачивает голову, чтобы было удобно развязать и выпутать из его волос другую, — Лань Чжань делает это осторожно и бережно, совсем не так, как до этого почти срывал одежду и раскладывал его на постели. Красный шелк поддается пальцам, льнет к ладоням, и Вэй Усянь засматривается, будто пальцы касаются его собственной кожи. Красная лента ложится на запястья, стягивает их вместе, обходя и окружая белую, и он любуется получившимся узором, поднимает руки к изголовью, не мешая Лань Чжаню привязывать их крепко, надежно. Даже во время игр он привязывает по-настоящему. Он все делает по-настоящему. По телу пробегает короткая дрожь, и Вэй Усянь поджимает ноги, упираясь в постель пятками, разводит согнутые колени свободно и бесстыдно. — Тебе нравится? — спрашивает он Лань Чжаня, подставляясь под его взгляд. — Да. Ему всегда все в нем нравится, а что не нравится, то он принимает, как есть. Вэй Усянь не понимает, как это работает, но чувствует себя счастливым. — Во что ты хочешь играть сегодня? — спрашивает он, потягиваясь. Предвкушение ощущается остро и радостно, вспыхивает яркими искрами. Лань Чжань молчит, его уши красные, и это слишком мило и забавно, чтобы не улыбаться, не дразнить. — Хотя нет, дай я сам угадаю. Ты меня связал, значит, ты лесной разбойник, а я — несчастный путник, который попался в твои ловкие руки. Руки у него и правда ловкие: прихватывают соски так, что Вэй Усянь захлебывается воздухом, перекатывают между пальцами, заставляя стонать и подаваться навстречу не совсем ласковым, но таким правильным прикосновениям. Слишком сложно удержать в голове мысли не то что о своей роли в игре, но и хотя бы о том, кто он на самом деле. Вэй Усянь даже не пытается — потом вспомнит, — бездумно отдается этим опытным рукам, которыми, он знает, Лань Чжань умеет делать много чего приятного. Наконец горячие ладони сдвигаются ниже, но кажется, будто они все еще там, трогают и сжимают. Вэй Усянь пытается отдышаться, вернуться к тому, с чего начали: — В общем, да, ты разбойник… с бессовестными руками и коварными намерениями… — Я не разбойник. — Лань Чжань качает головой, но теперь гладит живот, спускаясь все ниже, и совершенно точно намеренно не касается члена, поэтому поверить его словам сложно. — Нет? А то мне показалось… Попытку потереться об него настойчивее Лань Чжань тоже замечает заранее и ненадолго убирает руки, дожидаясь, пока Вэй Усянь утихомирится. Теперь, спустя несколько лет, Вэй Усянь не понимает, как мог так долго не догадываться о его чувствах и желаниях: все же сразу видно, несмотря на невозмутимое выражение лица. И когда Лань Чжань смотрит таким светлым счастливым взглядом, Вэй Усянь хочет отдать ему все, что имеет, и даже больше, если он захочет взять. — Ладно, значит, наоборот: я разбойник, а ты бесстрашный герой, который творит справедливость? Хотя где же тут справедливость, если я раздет, а ты еще нет? Лань Чжань сразу кладет руки на свой пояс, начинает развязывать, все так же не отвечает словами, но и действия вполне красноречивы. Вэй Усянь укладывается так, чтобы было удобно наблюдать за ним, расслабляется в ожидании: раздевается Лань Чжань неторопливо, но Вэй Усяню нравится смотреть, как он постепенно избавляется от скрывающих тело слоев белого шелка, как руки ловко и уверенно складывают тонкую ткань. Даже сейчас Лань Чжань остается верен старым орденским привычкам. Старику Ланю Циженю стоило бы им гордиться, а не осуждать за шум, который они устраивают уже после того, как вся одежда Лань Чжаня аккуратно сложена, — надо будет как-нибудь рассказать ему, посмотреть, какое чувство перевесит. Стопка белых вещей растет на сундуке рядом с беспорядочным черным клубком, свисающим до самого пола. — А мою одежду ты так никогда не складываешь. Все-таки долго. Вэй Усянь слегка ерзает, ожидая, пока он закончит. — Могу сложить, если хочешь. — Не надо. Лучше иди скорее сюда. Сапоги остаются возле кровати, идеально ровно и носками к двери. Видимо, из-за слов Вэй Усяня Лань Чжань поднимает и его обувь, валяющуюся вразнобой там, где скинули, и ставит рядом. Последними он снимает штаны, и Вэй Усянь ощупывает его взглядом внимательно и жадно. — Значит, все-таки герой, — удовлетворенно замечает он в конце осмотра. — И меч в полной боевой готовности, ни один разбойник не устоит. Неудивительно, что я сдался. — И не герой. — Лань Чжань устраивается на кровати и, кажется, пытается прикрыться. — Зря скромничаешь, я же вижу. — Вэй Усянь тянется пальцами ноги к его члену, но Лань Чжань замечает и останавливает на полпути, ладонью прижимая стопу к своему бедру. — Я рад, что тебе настолько нравится творить справедливость! — Бесстыдник. — Его голос звучит ласково, а уши снова красные. На губы мягко ложатся пальцы, мешая говорить, и Вэй Усянь вбирает их в рот, облизывая и покусывая. Пусть теперь сам думает, что с этим делать. Лань Чжань взял склянку с маслом: она лежит рядом на постели, но к ней он пока не прикасается, вместо этого трогает между ягодиц влажными от слюны пальцами — и это тоже возбуждает, напоминает о первом времени, пока еще не сообразили, как лучше. С маслом идет намного легче, но прохладные пальцы, входящие медленно и осторожно, теперь вызывают ностальгию. Судя по тому, что за маслом Лань Чжань тянется совсем скоро, ему тоже уже сложно терпеть. Теперь пальцев внутри становится больше, проникают они глубже, растягивают торопливее. И это ощущается ничуть не хуже. — А может, ты заклинатель, а я темная тварь, которую ты пытаешься усмирить? — Темных тварей усмиряют не так. — Лань Чжань говорит серьезно, но пальцы внутри гладят так хорошо и приятно, что будь Вэй Усянь темной тварью, точно бы присмирел — хотя бы для того, чтобы он довел дело до конца. — Ну, допустим, каким-нибудь специальным ритуалом. Это неважно, просто представь. — У темных тварей нет золотого ядра. — Он кладет ладонь на живот, и то, что внутри, отзывается теплом. Да, у него снова есть ядро. Мысль отзывается легкой грустью, будто подживающая рана: уже не болит, но пока еще чешется. Зря он напомнил. Рука на животе едва заметно вздрагивает, гладит успокаивающе, и Лань Чжань опускает голову, обхватывает губами член, не давая времени сказать, постараться изобразить, будто то, что он заметил, ему просто показалось. Он вбирает возбужденную плоть глубоко, ласкает языком и губами, пока это действительно не перестает быть важным, пока Вэй Усянь не начинает подаваться ему навстречу, сильнее насаживаться на все еще находящиеся в нем пальцы, отчаянно цепляясь за изголовье и притянувшую к нему руки ленту. Но останавливается Лань Чжань раньше, не доводя до того предела, после которого было бы невозможно сдержаться. — Кажется, это ты меня собираешься съесть, — выдыхает Вэй Усянь, когда тот снова нависает над ним. Его губы припухли, но в остальном выглядят, как обычно, и все-таки Вэй Усянь знает, что он улыбается. Лань Чжань кивает в ответ и кусает его за плечо. Зубы сжимаются не сильно, после даже следов не останется, но от них и щекотного дыхания по коже тело охватывает сладкая дрожь, слабеют руки и ноги. Эти легкие короткие укусы отвлекают от постепенного напора, с которым член Лань Чжаня растягивает сильнее, входя глубже, чем пальцы. — Еще, — говорит Лань Чжань, вглядываясь в его лицо, и сквозь смесь ощущений — заполненность и жжение, немного боли, много — предчувствия скорого удовольствия, — Вэй Усянь не сразу понимает, чего он хочет. — Какие у тебя еще догадки? — Тебе так нравится меня слушать? Будь у него свободны руки, коснулся бы его лица, сдвигая с него рассыпавшиеся пряди, разгладил сосредоточенную морщинку на переносице. — Всегда. — Это хорошо. — Он прерывается, потому что Лань Чжань начинает двигаться, и ощущения только усиливаются, становятся ярче. — Долго молчать я все равно не умею. Вэй Усянь поджимает ноги, и Лань Чжань подхватывает их под коленями, удерживает на весу. Так тело впускает легче, и он толкается чуть быстрее, хоть и по-прежнему осторожно. — Давай подумаем, что это может быть. — Игра уже близится к концу: Вэй Усянь совсем не уверен, что сможет разговаривать достаточно связно, когда движения станут резкими и сильными, начнут путать слова и мысли. Тогда ему точно будет не до этого. Поэтому надо разгадать скорее. — Ты меня связал, хочешь, чтобы я говорил… это похоже на допрос! — Кажется, дергается Лань Чжань от неожиданности, но так удачно, что все внутри сжимается судорожно и сладко, и сдержать стон сложно, да и незачем. — Точно. Допрос с пытками! — Лань Чжань смотрит на него с легким осуждением, но Вэй Усянь продолжает развивать идею, постанывая от каждого нового рывка, приближающего наслаждение. — С бесчеловечными… пытками. — Вэй Усянь сжимается вокруг члена, возвращая в ощущения пряную остроту, и от следующего движения вдоль позвоночника пробегают мурашки, дрожат уже начавшие затекать руки, но и Лань Чжань выдыхает резче, и это уже достижение, Вэй Усяню нравится добиваться от него реакции, и он продолжает напрягать мышцы, пытаясь удержать его в себе подольше. Мог бы — подавался навстречу, но Лань Чжань держит крепко, не пошевелиться. — Хочешь, я покричу? Или поуговариваю тебя не мучить меня больше, потому что я ничего не знаю? — Слова обрываются вскриком — вырвавшимся случайно, пока еще тихим. Они оба знают, что он может гораздо громче и отчаяннее, до сорванного горла. Затылок неприятно упирается в изголовье, Вэй Усянь пытается устроиться удобнее, но, заметив это, Лань Чжань подтаскивает его к себе, и снова становится хорошо. — Не надо кричать. — Ты можешь завязать мне рот, — подсказывает Вэй Усянь, ерзая уже непрерывно, говорит торопливо, пытаясь успеть. — Или даже использовать заклятие молчания. Но тогда это уже будет не допрос, а наказание провинившегося ученика. В чем я провинился? — Шум. Алкоголь в Облачных Глубинах. Нарушение распорядка. — На каждое слово Лань Чжань вбивается так, что несчастная кровать под ними скрипит, — и, кажется, скоро к списку его проступков прибавится еще и сломанная мебель. Вэй Усянь не против: если за это теперь наказывают так, он готов нарушать правила снова и снова. — Ты же тоже все это делаешь! — Лань Чжань на секунду замирает, и он тут же передумывает бороться с несправедливостью: — Нет, не останавливайся, продолжай, этот ученик заслуживает самого... м-м-м… тщательного наказания. Лань Чжань наваливается сильнее, складывая его так, что колени прижимаются к груди, и Вэй Усянь в который уже раз радуется, что доставшееся ему тело такое гибкое. Теперь Лань Чжань совсем рядом: можно разглядеть мелкие капли пота на лбу, длинные ресницы и чуть спутавшиеся пряди волос. Вэй Усянь тяжело сглатывает, чувствуя, как пересохло во рту. — Поцелуешь меня? — спрашивает он гораздо тише, и Лань Чжань кивает, прижимается к нему губами. Больше Вэй Усянь не угадывает: плавится под руками и губами Лань Чжаня, не думает ни о чем. И все-таки кричит в самом конце, громко, без слов, и Лань Чжань не возражает, не делает ничего, чтобы ему помешать. Ему тоже это нравится. Он отстает совсем немного, всего на несколько глубоких рывков, выплескивается внутри, сжимая все так же крепко. И только потом, не выходя из него, дотягивается до лент, развязывает, придерживая затекшие руки. Осторожно растирает запястья с пока еще не сошедшими красными вмятинами там, где в них впивалась лента, а Вэй Усянь расслабленно принимает его заботу; так же охотно, как до этого принимал его страсть. — Так во что ты со мной играл? — Руки неприятно покалывает, когда к ним начинает возвращаться чувствительность, и он чуть морщится. Тело ноет от неудобной позы, внутри саднит, но последнее ему скорее нравится. — Ведь точно не в наказание. — Ни во что. — Лань Чжань пожимает плечами, смотрит с невозмутимым видом, как будто и не поощрял его совсем недавно высказывать все новые версии. — А зачем я тогда старался и угадывал? Лань Чжань снова пожимает плечами. Потом уточняет чуть обеспокоенно: — Тебе было скучно? — И, не удержавшись, Вэй Усянь смеется, обхватывает его теперь уже свободными руками — с одной лишь налобной лентой, которая способна удержать, но предназначена для другого. — Ну, так бы я точно не сказал. Тело постепенно наливается силой, а спать еще не хочется, пусть отбой был уже давно, и Облачные Глубины мирно спят, если только они их не разбудили. Вэй Усянь смыкает объятья крепче, опрокидывает Лань Чжаня на спину и наваливается сверху — не смог бы, если бы тот не хотел, но Лань Чжань поддается сразу, а потом, лежа под ним и обнимая его ногами, смотрит с интересом. Не удержавшись, Вэй Усянь целует его, прежде чем потянуться за лежащей рядом красной лентой. — А теперь ты угадай, во что играю я.