Дурные мысли

------- Из дурных мыслей плодятся дурные сны, Дурные сны заключают мысли в цикл. Сомнамбула ходит во сне, во сне дурные мысли; Они плодят кошмары наяву. ***       Так закончился сон. Страшный сон. Кейн очнулся в темноте, стены давили на мысли, вытесняя их из черепной коробки до наступления следующего сна. Белые глаза растаяли в темноте, и силуэты тел последовали за их белыми пятнами. Кейн вытер лицо грязным рукавом, кровь размазалась по коже, по уже засохшим тёмно-красным и коричневатым полосам. Болело тело: ботинки, кулаки и ножи изувечили его. Кейн встал, и мир радостно задрожал, закружился вокруг него, будто приветствуя: дружище, посмотри, посмотри, сколько красного умещалось между белым и чёрным! Кейн уже считал: семьдесят семь оттенка, из которых пятьдесят два снились в кошмарах. Кейн считал их каждую ночь, ибо каждую ночь приходили белые пятна, включали чёрную тьму и расставляли между собой двадцать пять оттенков красного, а прочие снились, снились после изнеможения, иногда одновременно с ним. Днём Кейну ничего не снилось — он не спал, а пятна не входили в дом, но вместо них веселилось в мозгах знание про четыреста тысяч долларов, и знание повторялось, и знание сворачивалось и стрекотало, и знание оставалось единственным ярким цветом в чёрно-белом. Днём, однако, неизменно преобладал серый в этих чревоподобных промежутках, а знание, красный, зиял лишь по ночам. Других цветов Кейн не знавал, ибо не видел нихера, кроме чёрного и белого; и только красный чувствовал по-особенному, цвет задевал нечто живое и разгонял собою кровь и ужас, подпитывал кошмары и заставлял вставать и идти, не прекращая внимать страшным снам. Кейн сжимал липкого, скользкого червя — он тоже красный; Кейн сжимал что-то холодное — оно тоже красное. Кейн открыл глаза, вздрогнул от холода и, опомнившись, спустился с лестницы. За ним тянулись тёмные пятна, он и сам — тёмное пятно, чья-то длинная тень, чьё-то искажённое отражение. Лестница, длинная, заканчивающаяся чернотой, оборвалась, Кейн упал на грязный пол в осколках и бумагах, ощутил, как похолодела нога. Тело разрывалось от боли, недавно полученные увечья тянули его в красный. Кейн испуганно откинул от себя все бумаги на полу, страшась даже заглядывать в них. Он приподнялся и заметил, как в дверях мелькнул человек в костюме и замер, с кем-то разговаривая. Затем нарочито медленно спустился к нему, поправил чёрный галстук, спрятал пиджаком тёмное пятно на светло-серой рубашке. и протянул конверт. Кейн, укрытый тенью мужчины, присел, сжал меж пальцами подарок. Бумага шероховатая, белая, от неё пахнет началом — или так пахнет белый? Кейн под выжидающий взгляд мужчины открыл конверт: внутри складной нож, на рукоятке символ мотылька, обплетаемого змеёй. На внутренней части бумаги знакомое, страшное число, написанное с сожалением. Кейн в примеси испуга и любопытства поднял голову, но мужчина исчез, оставив лишь запах металла, — как странно. Тогда Кейн и сам вышел, поднявшись по кривой лестнице, прихрамывая, редкие встречные смотрели с отвращением и отшатывались. Им не нравилось его изуродованное лицо и тело, разорванная одежда — люди не любят бомжей и опиумных наркоманов, даже тогда, когда опиум — единственная возможность избавиться от боли; они не понимают. Серые высотки тоже не понимают, светло-серое небо — не понимает. Парень шёл вперёд, вглядывался в серые пятна в поисках мужчины, ощущая тяжесть складного ножа в кармане, но, в конце концов, на него стали заглядываться люди в фуражках, и Кейн свернул к окраине. Вошёл в высокий раздолбанный дом и лёг куда-то — он забыл. Кейн открыл глаза и ощутил на груди тяжесть, какая бывает, когда сотворённое деяние оказывается вопиюще нежеланным, — сожаление. Но в данном случае тяжесть, вполне физическая и реальная, давила на грудь извне, а будущим сожалением ещё даже не пахло. Всё кажется, всё мерещится. Кейн убрал с себя руку Рейчел, она вытаращилась на него, смущённо кивнула и убежала в разъёбанный дверной проём, о чём-то бормоча. Кейн и сам поднялся с рваного матраса, окружённый обшарпанными стенами заброшенного здания, но ноги не смогли его удержать: правая гнила и холодела. Он рухнул обратно на матрас, постучал по стакану слева от себя, механичным движением поднёс его к сухим губам, но воды в нём не оказалось. Зудела рана от шприца, всё остальное тело трещало и неистово визжало, будто кровь текла по жилам, спотыкалась на ранах и гематомах, падала лицом в стенки сосудов и плакала; клеткам крови тоже больно падать. Кейн подумал про улыбчивые лица уебанов в костюмах, но вернулась сестра, протянула бутылку. Вода имеет странный оттенок и соответствующий запах — дождевая ли? Кейн выпил и поднялся с помощью Рейчел. Они вышли в широкий холл, у стен валялись обдолбанные уроды и избитые бомжи. Кейна от них тошнило, от них рождались дурные мысли, что и его судьба не унесёт далеко от заброшенной гостиницы-наркопритона, что и он сам обдолбанный опиумом бомж; от них появлялось ощущение, что такая судьба должна была коснуться уебанов в костюмах и хирурга с именем из пяти букв, две из которых идентичны. Кейн вспоминал про деньги каждый раз, думая про них, и тогда, когда Рейчел приносила пожрать, вручала таблетки или шприц с приготовленным опиумом; каждый раз, когда его находили те уебаны и втаптывали в асфальт, напоминая про долг родителей. У них с Рейчел нет столько денег. Каких к херам денег, когда у них и дома-то нет? Не позавтракав за неимением никакой пищи, Кейн поволок ногу к маленьким трейлерам, где жил один парень с засаленными волосами и дюжиной перчаток на любой случай жизни. Рейчел ушла в город просить милостыню — или чем ещё сестра занималась в своей конченой юбке? Ларри — парень из трейлера — напряжённо улыбнулся и похлопал Кейна по плечу. Тот оскалился от боли и бросил уничижительный взгляд в сторону знакомого. Ларри проигнорировал это и затащил его внутрь: диван сбоку от двери, стол и пару стульев в центре, справа несколько ящиков. На столе полупрозрачная грязная клеёнка, ящики открыты, из них торчат края инструментов. Ларри смотрел пристально, на его перчатке тёмное пятно — кровь. Она же и на чёрных туфлях, отличимая в серой массе лишь по бликам и текстуре. — Чел, ты не мог помыть эту хренотень? — Кейн кивнул в сторону клеёнки. Ларри пожал плечами и сделал неопределённый жест рукой, после чего продолжил пристально пялиться, будто чего-то ожидая. Кейн вопросительно вскинул брови. Парень немой, понимать его сложно, но секреты хранить умел — никому ни слова. Долгое время ходили слухи, что уебаны в костюмах отрезали ему язык, но Кейн достаточно долго пытался заглянуть парню в рот, чтобы опровергнуть эту мысль. Всё с языком в порядке, а причина немоты вместе с Ларри помрёт в этом засранном трейлере или в канаве, если ржавую железяку заберут за преступления и выдуманные долги. Может, ему удастся поселиться в заброшенной гостинице с Кейном, но для этого придётся постараться понравиться местным. Кейн ради той смердящей крыши всё отдавал. Ларри кивнул на стол и жестом приказал завернуть штанину. Внутри Кейна всё сжалось, но он послушно выполнил просьбы. Нога выглядела отвратительно, гораздо хуже, чем месяц назад. Набухшая кожа, некоторого другого цвета, ненормального, но для Кейна неизменно серого, расходилась в стороны, обнажая сырое мясо, по которому стекал гной. Гной облизал почти всю ногу вместе с пятнами и бугорками такого размера и формы, будто под кожей прятались черви и мыши. Ларри поморщился и отошёл к ящикам. Кейн пожал бы своей ноге руку за верную службу все девятнадцать лет, но боялся даже прикасаться к полумёртвому уродцу, а определять, что из отошедших кусков кожи сгодилось бы за руку для пожатия — тем более. Ларри шлёпнул по своей ладони ремнём и бросил его на стол, а после достал небольшую пилу, ржавую и кривую, точно пыточный инструмент. Кейн посмотрел на него, как на умалишённого, но промолчал: Ларри делал всё, что мог, он это знал. Ларри подобным занимался давно. — Это анестетик? Это ... Что это? — Переполошился Кейн, когда знакомый поднёс к руке шприц. По жилам полилось нечто. Кейн сжал зубы, мурашки пробежали по спине то ли от нарастающего ужаса, то ли от холода. Ларри выглядел сосредоточенным, до одурения мрачным и почти не церемонился — красный, красный. Перетянул ногу ремнём чуть выше половины икры, холодная ржавчина коснулась кожи. Всё стало медленным — умирающий поток времени. Анестетик ещё не подействовал, когда Ларри уверенным движением вонзил в кожу лезвие пилы, разрезал волокна мышц почти идеально ровно. Первую долю секунды ведь казалось, что чувство ничем не отличимо от укола иглы — так замедлилось время. Теперь эта красная игла заменила нутро, агония заменила нервные окончания, адское пламя — жилы. Кейн клялся себе, что не будет орать — какой позор; он вопил и верещал, как животное. Боль, резкая, страшная, пронзила тело насквозь, намотала его на ниточку, размазала по ней внутренности. Как ужасающая зараза, боль заполонила собою каждую клеточку тела, родившись из удара молнии в месте, куда вошло лезвие. Кейн задёргался, как бешеный хорёк, как выброшенный на горячий асфальт червь, кровь хлестала из ноги. Ларри прижал его к столу, не отрывая взгляда от раны, и пациент мгновенно ослаб, мелко задрожал, хватал ртом воздух, как рыба. Ларри разбирался с костью, когда мир поплыл и завертелся, и Кейн, слабо простонав, впал в беспокойное небытие. Он увидел дрожащие контуры хорошо знакомых лиц перед наступлением темноты, он увидел все свои дражайшие семьдесят семь оттенков красного, которые так долго и бережно считал и пересчитывал, но в конце всё из стерильно белого всегда сводилось к спасительно чёрному.       Потолок вспыхивал красным, Кейн разучился дышать. Тело ломали судороги, он сжимал окровавленную клеёнку и вскрикивал, пока Ларри не вколол ему что-то — что-то другое, наверняка наркоту. Чувства несколько притупились, и несмотря на то, что боль оставалась невыносимой, Кейн смог разглядеть в сером мире тёмные пятна, их ни с чем не сравнимую текстуру — кровь, кровь. Его сильно тошнило, но блевать было нечем, если, конечно, не собственным желудком. А по ощущениям именно органы рвались наружу. Ларри подошёл и убрал побагровевшую, затвердевшую простыню с ноги... с её остатков. Всё помутнело и поблёкло, Кейн закрыл себе рот рукой, чтобы вновь не заорать от смеси ужаса и боли. Ларри вколол в кожу под ремнём ещё одну хреновину, и Кейну показалось, что из препаратного осадка он сможет отрастить себе новую ногу. Ему не хотелось ничего, кроме объятий смерти, но отчего-то Кейн истерически засмеялся, а Ларри даже не поднял на него взгляда. А ведь до потери речи парня было не заткнуть, он всегда смотрел с вызовом и улыбался нахально, как и полагается ублюдкам, с некоторой долей уместного сумасшествия; раньше из него ключом била жизнь. Кейн до сих пор не привык видеть его таким мрачным, хоть и прошло уже несколько лет, но сегодня Ларри казался ещё мрачнее. Не то, чтобы он огорчался из-за операции: их с Кейном не связывала никакая особая дружба, а ампутацией парень занимается давно. Весь пропащий наркопритон к нему ходит. Это ли не возможность остаться у них, когда он лишится трейлера, что непременно произойдёт? Мрак, однако, окутывал Ларри по иным причинам, это что-то личное. Кейн не станет спрашивать. Бил озноб, во рту горчила оскомина. Кейн провёл множество дней или всего лишь часов, как в тумане, переместившись на пол в дальний угол трейлера. Рейчел, светлая и добрая, навещала его, приносила поесть, тяжело вздыхала и молчала. Ларри смотрел на неё напряжённо и старался уходить, когда она стучала в дверь, но когда сестра перестала приходить, напрягся ещё больше. Из-за того, что кормить инвалида теперь приходилось ему, твёрдо решил Кейн. Его не покидало дурное предчувствие, неприятные мысли лезли в голову и распирали её изнутри. Уебаны в костюмах наверняка ищут его, наверняка они решили отыграться на Рейчел! Когда они били Кейна меж рёбер, ломали ему пальцы и улыбались, он думал лишь про сестру; он должен был думать про свою защиту. Они не правы — Кейн понимал это медленно, в голове тёрлись друг о друга шестерёнки и приводили к мысли, что он может подготовиться и дать отпор. Сделает хуже, должно быть; но что, если никого не останется, кто сможет сделать ему хуже? У Кейна от злости скрипели зубы, и через пару дней он упрямо пытался встать, убеждённый в новой горячей идее мести. Ларри, вернувшись в трейлер, среагировал быстро: толкнул его к стене, не позволив подняться. И от вспышки боли мгновенно выключился мир, перед тем загоревшись красным.       Кровь залила пол, залила стены, кровь пронизана всё здание — весь грязный подвал ничейного дома. Кейн открыл глаза и завопил, схватился за свою ногу, но замер, едва не убитый потоком феерической боли. Он схватился за расслоённую мышцу, нечаянно вошёл пальцами меж кусков мяса внутрь ноги. Кожа разорвана, стопа выглядит темнее, чем остальные части, и ощущается мертвенно холодной. Кейн едва не ампутировал себе ногу во сне. Кейн тяжело болен, очень, очень болен. Он в диком, никем и никогда не обузданном ужасе вскочил, захлебнулся болью, упал на живот, перевернулся, переместился к рюкзаку и судорожно достал оттуда бинты. Смотрел на них долго, затем бросил обратно и откопал скобы — из-за нападений уебанов в костюмах носить с собой приходилось половину аптеки. Но и со скобами не знал, как справиться: господи, он отрезал себе мясо по слоям, будто кусок икры отгрыз огромный зверь. Кейн вылил на рану спирт и снова закричал. Он должен бежать отсюда, бежать прочь от мистера в костюме, пока его полумёртвая нога ещё может держать тело — с горем пополам. Кейн, чувствуя нарастающее жужжащее опустошение, взял с собою рюкзак и отполз к лестнице. Ступеньки холодны, как лёд, и острые края врезаются в тело, обломки рвут рубашку. Руки дрожат от бессилия, рана кричит. Он почти добрался до двери, когда она открылась, и подвал залил луч мёртвого белого света. Кейн попытался встать, тёмный силуэт вошедшего толкнул его вниз. Парень кубарем скатился обратно, приземлился на ладони, пальцы странно хрустнули, но боль его более не беспокоила: слишком всё мутное и чёрное, слишком всё умирающее. Мистер в костюме присел перед ним и мерзкая, длинная улыбка растянулась по всему его ровному лицу, гладкому и бесстрастному, как камень. Кейн согнулся в попытке в него плюнуть, но мужчина прижал его твёрдой рукой к полу; прижал резким движением, потянул короткие волосы назад и ещё раз впечатал в бетон. Кейн криво улыбнулся ему в ответ, различив во рту вкус свежей крови. — Развлёкся со своей ногой? — голос мистера в костюме, как трение двух камней друг о друга. Он поднялся и наступил чуть ниже колена. Кейн завопил, ударил его второй ногой, но мужчина даже не шелохнулся — ещё сильнее надавил. Затем отошёл, одними губами прошептал: четыреста тысяч долларов. Давление пропало. Он скрылся за дверью, должно быть, но Кейну показалось, что мужчина исчез, растворился в воздухе, как то бывает в некоторых снах. Кейн набрался мужества, Кейн подумал, что, несмотря на состояние, хоть теперь он должен догнать мужчину и показать ему красный. Мгновением позже парень полз по коридору, ведущему в никуда. В серой массе из четырёх стен, пола и потолка мелькали красные пятна, пульсировала боль, Кейн стонал и кряхтел, тело пробивала крупная дрожь, зубы сжимались сами по себе, глаза болели от напряжения. Он думал про Рейчел и только про неё. Сестра в опасности — это простое знание, банальный вывод. Его уже поймали, с ним уже игрались уебаны в костюмах, но на неё лишь началась охота, её лишь ждёт, поджидает в тёмном углу весь хладнокровный ад; понравилось бы такое матери? Кейн продолжает ползти, пока стены не начинают белеть от ярких вспышек света. Всё покрывалось первозданной белизной. Мысли покрывались ещё одним слоем дури: он может вершить судьбы уебанов в костюме так же, как они; чем-то он хуже? Дорогу преграждают ноги в чёрных туфлях, со скальпеля в руке капает кровь. Сверху вниз мрачно смотрит человек в халате, на бейджике имя из пяти букв, две подряд идентичны. Кейн пытается схватиться за его белые одеяния, неслышимо просит помощи. Опухшая, покрасневшая нога оставила за собой длинный кровавый след, надрезанные куски мяса омертвели, посветлели и противно болтались, держась на нескольких волокнах с остальной мышцой. Хирург поднял взгляд на что-то незримое и приложил чистую руку в перчатках к груди. — Нам очень жаль, мистер Баркер, — бросил он знакомым голосом в воздух, будто разглядывая нечто в нём. — Вы можете забрать тело. Сердце Кейна испуганно забилось. Он поднялся на колени и попытался схватить хирурга за ногу, но тот сделал шаг назад и развернулся, пошёл прочь. Кейн не мог поверить. Если бы он тогда избавился от врача, её оперировал бы кто-нибудь другой, она бы выжила, не появились бы уебаны в костюмах. Жизнь налаживается одним убийством — как жаль, что Кейн не понимал этого, стоя над больничной койкой с бледнеющей женщиной, из лица которой сочилась кровь. Он громко вдохнул воздух, хрип забился в глотке, Кейн побежал на коленях за ускользающим силуэтом хирурга. Он споткнулся, упал, выдохнул весь воздух из лёгких, пронзённый новой стрелой приятельницы-боли, стал ползти на локтях, отталкиваясь здоровой ногой от пола. Хирург казался всё ближе. Кейн достал из кармана складной нож. Снова поднялся на колени, задержал дыхание; перед глазами мерцали красноватые искры. Парень полностью встал на ногу, сдерживая крик, вторая безжизненно повисла. Кейн поволок её вперёд, схватил хирурга за плечо, развернул к себе. В его глазах кукольное, неживое безразличие заменилось на ужас, черты лица стали смутно знакомыми — то длилось лишь долю секунды. Кейн вонзил нож в лицо мистера в костюме. Хирург пропал — думать надо было раньше, решение пришло слишком поздно. Теперь он должен разгрести последствия, теперь нет смысла убивать врача, теперь есть лишь уебаны в костюмах и сестра — где-то она есть? Кейн вытащил лезвие из раздробленного черепа, мужчина улыбнулся ему, не замечая хлещущей из бошки омерзительной жижи. Парень отошёл и врезал ему по лицу кулаком, осколки кости впились в руку. Мужчина продолжал улыбаться и его черты напомнили кого-то — снова. Кейн толкнул его в стену, тот споткнулся о пустой стакан на полу и упал, издав странный звук. Из-за спины мистер в костюме достал бутылку и протянул её Кейну. Тот замер в помутнении, принял её: вода имеет странный оттенок и соответствующий запах. Кейн выпил её и перерезал человеку, мелькающему знакомым, глотку. Одежду испачкала липкая, уютно тёплая кровь, комната пропахла металлом и смертью. В разъёбанном дверном проёме являлись и исчезали силуэты, снаружи слышались голоса и отдалённый, повторяющийся звук, завывающий и громкий. Кейн огляделся: это его комната в заброшенной гостинице? Он встал, не ощущая боли, и прихромал в холл. С мольбой и ужасом на него смотрели десятки белых глаз, силуэты неразличимы; они не двигались, предупреждающе закрывали свои тела руками, будто защищаясь. Кейн знал, чувствовал, что среди них скрывается мистер в костюме — другой, другой. Он подошёл, несколько человек отступили. Безразличным взглядом смотрели лишь несколько, и Кейн приблизился к ним. Занёс нож для удара — один убежал. Второй поднял невидящий взгляд, дрогнули уголки потрескавшихся губ. Кейн вскрыл тёмно-серый мешочек, пульсирующий в его груди. Он должен выжить, должен спасти Рейчел, должен был сделать это ещё тогда — нет, гораздо раньше хирурга, тогда, когда отец надевал костюм. К чёрту хирурга. Кейн поднялся, оставив мужчину агонизировать. Он увидел в центре холла сестру, сестра ему улыбнулась; она не улыбалась с момента, как им пришлось бежать от болезни и больниц. Кейн с благоговением приблизился к ней, схватил за обе руки, но они прозрачные, неощутимые, от Рейчел веет холодком. Кейн с осознанием кивнул, и она растворилась в воздухе. Всё ли ему снится? Кейн упал на пол и решил: утром он убьёт уебанов в костюмах, насколько бы мысль ни была дурной. Завывали сирены.       Кейн проснулся и ощутил запах крови, ощутил боль, ощутил дивную пульсацию, ощутил испуганные взгляды, ощутил холод мёртвого тела и две нежные ледяные руки в своих. Кейн закричал и задрожал, но между белым и чёрным закончился семьдесят седьмой оттенок красного; на него взирал последний — на него взирала Бездна. Так заканчиваются сны. Страшные сны.