Путь домой

      Мы летели сквозь время, всё дальше от дома, дальше от самих себя. В этом мире у меня не было ничего, кроме неё, теперь уже, в любом случае. Я встретила её в давний час, на пути в никуда, а может, на очередном распутье. Мы никогда не были двумя половинками одного целого – эта жизнь отняла у нас малейшую возможность встретить свои «половинки». Но мы всегда были друг для друга тем, чего не хватало каждой. Она всегда смотрела на вещи с другой стороны: выросли мы совершенно в разных мирах, да и в разном времени. Я была ребенком бедных родителей из конца 20-го века на Земле, она же родилась лет на пятнадцать позже меня и росла в достатке и уверенная в своём будущем. Правда, своего прописанного будущего она боялась ещё больше, чем я своей неизвестности.       – Джул, как ты думаешь, что ждёт нас впереди? – теперь, когда мы плавали меж временных потоков, не замечая, как пролетают секунды, а может, и года, никогда не зная, куда теперь забросит нас судьба, она всё чаще задавала этот вопрос. Я же, привыкшая к пустоте перед собой, давно философски относилась к ней и считала, что наше время придёт, когда придёт, а до этого мы можем только плыть по течению, лишь слегка табаня, выверяя курс, полагаясь на чутьё и нынешние желания. Видимо, поэтому и во временно́й бездне я чувствовала себя как дома – безнадёга и обречённость всегда стояли за моей спиной, и я уже забыла, как давно подружилась с их холодными руками.       В такие моменты я обычно поднимала на неё взгляд от очередной книги или детали, которая на этот раз требовала ремонта, и дарила моему капитану мягкую улыбку – ту самую, которую я успела отработать за свои годы на земле. Мирское теперь было не важно, но людская психика за техническим прогрессом не успела, и я наслаждалась тем, что могу чувствовать связь с собою прошлой, даря близким комфорт этой улыбкой. Мне всегда говорили, что у меня всё написано на лице, а уж от любимых людей свою любовь я никогда не скрывала (словами говорить о ней всегда было сложно, вот взгляд и приладился передавать всё тепло через себя). Иногда, если на мостике не было посторонних, я позволяла себе подойти к ней и прикоснуться к её щеке, очертить большим пальцем бровь, приподнять нежно её лицо и поцеловать в уголок губ. Она всё понимала тогда – всё, что я хотела и не могла сказать: не важно, что будет дальше, пока мы есть друг у друга. У моей жизни по-прежнему не было цели, хотя иногда нашей команде удавалось помочь заблудившимся во времени душам и отправить их домой, и многие видели цель именно в этом. Я же всегда была кем-то вроде лекаря, и мне лишь нужна была душа, чтобы её лечить. Пока у меня была Мэри, я понимала, что выполняю в этом мире свою цель. Она полагалась на меня так же, как я на неё: потерянной в неизвестности времени, ей нужна была опора и пример, как можно продолжать жить, не имея и малейшего понятия о завтрашнем дне. Я надеялась, что никогда не перестану быть ей нужна, хоть это и было абсолютно эгоистично, ведь означало, что она никогда не найдёт опору внутри себя.       Мы много медитировали вместе – пытались, по крайней мере, и со временем получалось всё лучше. Мэри никогда не показывала, что ей это даётся проще, потому что знала о моём перфекционизме, из-за которого я впадала в жуткую фрустрацию, если что-то не получалось с первого раза. Я была безумно благодарна ей за это, и иногда удавалось показать ей мою благодарность моим самым любимым способом – без слов. Я благодарила её за то, как мы познакомились – она тогда подошла ко мне, слегка пригнувшись над столом и заглянув в глаза, и прямо сказала, что я красивая. Мне, осознавшей уже влечение к девушкам, но никогда не бывшей с ними в отношениях, это было очень ново и свежо, что ли – как будто закидываешь в рот кусок льда со дна бокала, и он щиплет язык, слегка подмораживая. Я благодарила её за то, что остаётся рядом даже в «плохие дни», когда что-то в моём мозге решает забыть выработать нужный гормон, или что там должно вырабатываться, и я думаю, что абсолютно не имею смысла – ни я, ни моя жизнь. Я благодарила её за то, что она открывалась мне всё больше с каждым днём, такая закрытая с остальной командой до сих пор, привыкшая всё переживать внутри себя и наедине с собой. Её родители всегда считали, что показывать эмоции – всё равно, что давать своим врагам план по твоему уничтожению. Если бы они только знали, насколько бессмысленной будет для неё эта установка через пару десятков лет. Никто во «временном бизнесе» не пытался подсидеть других, наоборот, все друг друга выручали при первой возможности: материя времени слишком тонка, чтобы устраивать разборки посреди неё, и не было тех, кто бы это не осознавал (возмущений хватало со стороны преступников, которые старались изменить ход времени в своих целях, похищали ради выкупа людей и прятали их в других эпохах – гоняйся потом за ними, когда богатенький папочка сокрушается о судьбе его дочери, при этом не желая выдавать ни одну личность, точившую на него зуб). Я благодарила её за любовь, которую чувствовала в каждом ответном взгляде, за готовность броситься под пули ради меня, если бы до этого дошло. Возможно, это была лишь благодарность за все мои «я рядом», «расскажешь?», «понимаю», «ты не виновата», «а если…». Возможно, благодарность была тем, что эту любовь питало – на это я надеялась, ведь тогда я могла продолжать отдавать себя ради её любви. И с каждым днём мы обе пытались вырасти над своими демонами, превратиться в здоровых взрослых людей, которыми когда-то в детстве мечтали стать.       Ничто в этом мире больше не приносило мне столько счастья, как смотреть в её глаза, пока в них отражались звёзды очередной галактики, где мы останавливались на дозаправку и поиски необходимых вещей. Благо, ничем из этого мне заниматься не приходилось, Джейк у нас заведовал бухгалтерией, и делал это хорошо, судя по тому, как долго и успешно мы блуждали в пространстве-времени. Мэри, конечно, заключала контракты с редкими заказчиками-компаниями – в своё время мы их называли юридическими лицами, хотя сейчас это потеряло всякий смысл, по крайней мере, для нас. Конечно, люди продолжали жить на планетах мультивселенной, и для них, полагаю, все эти термины, формальности, весь лоск и лесть продолжали быть важными, как и сто лет назад на нашей родной Земле.       Мэри, как оказалось позже, тоже была с моей родной планеты. Больше того, долгое время мы жили в одном городе. Я по сей день удивляюсь, как могли мы не встретиться в старой жизни, сосуществуя на таком маленьком клочке пространства-времени, а столкнуться в миллионах часов в будущем на какой-то из параллельных планет соседней с Млечным Путём галактики, в пабе, так напоминавшем мои любимые на Земле. Я набрела на него случайно во время остановки после особо тяжёлого задания, где ранили нашего капитана. Она же отмечала там год с повышения до старпома вместе со своей командой, ожидая новых ребят, что их капитан подобрал на этой планете после смерти предыдущего механика и его помощника. Они собирались встретить новых членов команды в неформальной обстановке, узнать их поближе, как людей, в первую очередь. Но до того как они успели появиться, Мэри увидела меня. Её друзья сразу заметили, что она потеряла нить разговора, а её взгляд всё время магнитило в одну сторону, и поспешили подтолкнуть её в мою сторону. Тогда я поблагодарила случай, что встретились мы, когда наш возраст отличался всего на пару лет вместо изначальных пятнадцати.       А потом на паб была облава – похоже, владелец задолжал крышующим нужную сумму, и они убрали защиту с окружающей территории. То была банда каких-то грабителей, что присваивали чужую собственность, оставшуюся без крыши. Они начали стрелять поверх голов без разбора, и я среагировала на удивление быстро – схватила Мэри за руку, утащила под стол, затем и за барную стойку, а оттуда – через кухню к запасному выходу. Моя привычка всегда садиться в углу, предоставляя себе обзор одновременно на все входы и выходы помещения, спасла меня – нас – в очередной раз. Оттуда, все в пыли и осколках, с разодранной одеждой, мы побежали к моему кораблю, который стоял в паре километров на одной из специальных стоянок.       На палубе была суматоха. Конечно, я подозревала, что уходить было плохой идеей – не когда капитан в медотсеке с осколочным, – но мне нужно было проветриться: когда волнение витало в воздухе шаровой молнией, мне приходилось устранять себя из уравнения и искать отвлечения где-то на стороне. В последнее время я всё чаще находила его на дне бокала. Прайс из медицинского пронёсся мимо нас, едва взглянув на нового человека, лишь бросив на мой оклик, что капитану стало хуже. С этими ребятами я была не так давно, капитана знала не слишком близко, а моё срочное присутствие в медотсеке не требовалось, поэтому пришлось задушить тревогу и заняться человеком рядом со мной, вместо того чтобы превращаться в бесполезный сгусток волнения. Я отвела Мэри в свою каюту – о свободных и мечтать не приходилось, некоторые ребята и так жили по двое. Спрашивать о её хобби или любимом блюде казалось совершенно неуместным, поэтому я молча порылась на верхней полке шкафа и протянула ей чистое полотенце и футболку.       – Душ там, – видя её растерянность, я указала на узкую дверь в углу, стараясь выдать хоть что-то похожее на ободряющую улыбку. – Всё необходимое найдешь в шкафчике в стене, открывание сенсорное. Не стесняйся, бери что нужно. Я после тебя, – под конец фразы я уже сидела на краю кровати и потирала затёкшую от напряжения шею. Мэри встревоженно глянула на меня, сделала полшага в мою сторону и едва протянула руку к моей шее, будто собираясь заменить мою ладонь своей, но в последний момент передумала, будто испугавшись, и сбежала в душ.       Нужно было подробнее узнать, как там капитан, и я выбралась из каюты и направилась, прихрамывая, в сторону медицинского, по пути отрывая до локтя разодранный рукав футболки. Прайс вовсю трудился над капитаном, постоянно прося Джейка подать то бинт, то зажим, то антисептик. На меня никто даже не взглянул. Монитор показывал равномерный пульс и хорошее давление, ребята работали сосредоточенно и спокойно, и я не решилась их отвлекать. Схватила перекись с ближайшей полки, щедро налила на разбитый локоть и, прихватив с собой пачку бинта, отправилась назад. По пути мимо пронеслась Анита с коробкой, помеченной красным крестом. В таких на нашем складе хранились запасные лекарства и медицинские принадлежности. Она лишь на секунду задержалась возле меня, касаясь моего плеча, заглядывая мне в глаза одновременно с сочувствием и ища поддержки. Браслет, который Джейк подарил ей на годовщину, глухо звякнул на её измазанном мазутом запястье.       Мэри как раз выходила из душа, когда я вернулась. Полотенце было обернуто тюрбаном вокруг головы, футболка была как раз достаточно длинной, чтобы она не чувствовала себя голой, и мой взгляд сразу зацепился за ссадины на её коленях. Отлично, её черные джинсы теперь будут смотреться ещё круче, рваные на коленях и наверняка протёртые много где ещё. Я точно пропала.       В следующую секунду я уже утягивала её на кровать и опускалась перед ней на колени, чтобы обработать ссадины. Было до странного спокойно, и в то же время волнующе. Я подняла взгляд на лицо Мэри и увидела в ответном взгляде то же ощущение правильности происходящего и такое же нежелание торопить события. Мазь нашлась у меня в рюкзаке, так что коленки были обработаны за пару минут.       – Как ты? – спросила Мэри, когда я снова посмотрела на неё, опираясь ладонями чуть выше её коленей. Она будто с самого начала чувствовала, что нужно сказать, чтобы меня к себе расположить окончательно и бесповоротно, и, конечно, делала это ненамеренно. Просто так должно было быть. – Я видела кровь на твоём рукаве… которого уже нет, – усмехнулась она и потянулась к моему локтю. – Давай, – другой рукой она уже забирала у меня тюбик с мазью. – Промывала? – Кивок. – Отлично.       Пока она смазывала мой локоть, меж её бровей пролегла тонкая морщинка, и мне жутко захотелось выпытать, чем она обеспокоена.       – Я должна была встретиться с новичками из команды в том пабе. Вместо этого не успела попрощаться даже со старыми друзьями, – она продолжала втирать мазь в ссадину, и становилось немного больно. – Не знаю, увижу ли их когда-то ещё, – она нахмурилась сильнее, выдохнула рвано и тихо. Я сжала её ладонь у своего локтя, и она подняла на меня встревоженный взгляд. Знакомая, почти родная моему сердцу печаль плескалась в глубине её глаз, и всё что я смогла сделать – это притянуть Мэри в свои объятья, пока её руки мягко и надёжно легли на мою спину.       Эти же руки вытянули меня из воспоминаний сейчас, обвиваясь вокруг моего тела, прижимая к мягкой груди Мэри. За шумом душа я, видимо, не услышала, как она вошла. Улыбнувшись с закрытыми глазами, я откинула голову ей на плечо и поцеловала куда-то в щеку, провела губами вверх по скуле и ближе к уху.       – Привет, – почти промурчала ей на ухо, так приятны были нежные касания уже мыльных рук. Её ответную улыбку я скорее почувствовала, чем увидела, а затем она вдруг запела:       – You’re a whirlwind, – вытягивая первую гласную в последнем слове, – girl, you’re a whirlwind.       Песня эта показалась безумно знакомой, и я не удивилась, когда следующую строчку, не задумываясь, завершила вместе с Мэри:       – And I’ll go wherever you’re going.       Когда я осознала, что песня эта вышла на Земле, когда Мэри было лет десять, я удивилась:       – Откуда ты знаешь эту песню?       – Папа всегда пел её маме, когда они оставались наедине, пока я была маленькая. Она напоминает мне о доме. – «Как и ты» осталось недосказанным, но таким четко различимым в тишине, нарушаемой лишь шумом воды.       Таким же чётко различимым было моё «ты мне тоже».