His villian

Холодные руки, холодные губы, но такие обжигающие кожу прикасновения. Ему хочется убежать. Убежать как можно дальше, спрятаться под одеяло, как будто от чудовища, с которым он столкнулся, это сработает. Бежать, пока не сотрутся коленки от падений. Он привык падать, падать, падать. Оступаться и снова лететь вниз, теряя координацию. Ладошки сбиты в кровь, и эта же кровь пенится на его губах, стоит только поднести руки ближе. Вдохнуть подобный яду металлический вкус, и задохнуться им. Верить хочется абсолютно всегда, но оправдаются ли ожидания, или ребра сломаются от натиска болезненных ощущений, как будто его напоили ядом? Что такое вера, когда то, во что ты веришь приносит тебе столько боли? От боли не придумали ещё лекарства, а было бы полезно. Забыться, потеряться, заблудиться. И не пытаться больше выскользнуть из петли в которую сам с удовольствием залез при первой же возможности. Никуда не скрыться. Куда бы он не ступал, босиком, морозной ночью, пытаясь сбежать от собственных кошмаров, везде виделся ему тот самый заветно-притягивающийся отблеск теней, танцующих свои адские танцы на холодеющих ладони стенах. Голова кружится об обилия эмоций, переваливающих через край. Срывается на бег; тени — следом за ним. Впереди лестница, но он не смотрит, куда бежит. А посему уже через несколько таких быстрых для него мгновений — бетон. Он уже готов к тому, что сейчас рухнет и сломает себе что-нибудь, и даже с готовностью выставляет руки перед собой, но..не чувствует удара. Что-то холодное обхватило его поперёк талии, не давая упасть. Крик. Раздаётся его панический крик. Крик, который станет причиной сборища теней. Тех самых теней, которые поселились в его сердце, захватив контроль. Теней, пожирающих остатки разума, остатки всего, что у него было. Они сгущаются вокруг, не позволяя крикц вырваться за пределы капкан, куда он угодил. Где-то над ухом раздаётся безжалостный шёпот. О власти. О Равке. Обо всем. Корона голову сжимает, словно тиски, а на душе — гадко. Он прячет окровавленные простыни — заметает следы очередного поражения. Ползёт в сторону покоев, будто раненный зверь, хотя ничего серьёзнее, чем собственная липкая паника, у него нет. Он привык, что день ото дня сходит с ума ещё сильнее, чем было до. Он привык к мысли, что рано или поздно окончательно обезумев, захлебнется во мраке собственных страхов. Там, где его ни одна живая душа не найдёт, и он будет погребен под своими же болезненными, оглушившими его стонами боли. Рухнув в постель, он попытается унять свой болезненный страх, но у него, естественно, ничего не выйдет. Этот животный ужас будет преследовать его, пока он не научился отделять одно от другого. Свернувшись однажды ночью, он потеряет надежду на то, что его кошмары кончатся. Он готов свихнуться хоть сейчас. И он умоляет своего ночного гостя оставить его. Умоляет, протянув дрожащие пальцы навстречу тем, что, кажется, реальными никогда не станут. Его бьёт, нет, колотит в ужасе, от которого не спрятаться, не укрыться. В уголках глаз выступает предательская влага, и все, что он может теперь — бессильно ждать своей участи, не способный более на сражение с тем, что никогда не было ему покорно. Холодные руки, холодные губы, но такие обжигающие кожу прикасновения. Смотреть на то, как творение твоих рук полностью теряется, позволяя саморазрушению поглотить себя — услада для глаз. Маленькое, запертое в омуте своих же страхов, забитое животное. Раненное, истекающее кровью существо, наблюдать за мучениями которого ему приходится. Искалеченный. Искалеченный своими же гадкими, оскверненными мыслями, он бьётся в ужасе, не в состоянии контролировать себя. Но чья в том вина? Тихий смешок раздаётся где-то совсем рядом, и так далеко одновременно. Он бросается наутек, не глядя перед собой, а его ночной кошмар лишь следует за ним неотступно, подставляя новые и новые подножки. Он привычно водит мальчишку за нос, кружа вместе с ним вдоль нескончаемых коридоров, в которых юный король словно мышка в ловушке, из которой нет и не было никогда выхода. Впереди — лестница. Лестница, с которой он свалится, если не возьмёт себя в руки. А он этого не сделает — ему не позволяет. Однако, если сломать игрушку, будет не так интересно играть. Раскинув руки в разные стороны, тень заполняет собой все вокруг, не давая съехавшему с прямой дорожки созданию повредить себе что-нибудь. По губам скользит усмешке — мальчишка теперь в диком, первозданном страхе. Точно птичка, попавшая в клетку без выхода. Он скользит рукой вдоль груди, замедляя дыхание; на сегодня снова хватит — нужен живым, нужен с угасающей, но той самой искрой надежды в глазах. Той самой, что сияла в нем, не позволяя тьме переполнить его грудную клетку. Пока тяжёлое дыхание не сменится ровным, пока уставшие глаза не сомкнутся; Пока он не провалится в очередной, но теперь спокойный сон, чтобы на утро снова ничего не вспомнить. Грань между безумием и реальностью тонка настолько, насколько это вообще возможно. Дать ему сорваться и рухнуть вниз — заманчиво и желанно. Позволить ему окунуться туда, откуда ему уже никуда не выбраться — ещё более. Но, где-то глубоко в чёрной, сгнившей душе осталось подобие человечности. Человечности, которая и держит его в узде. Убей он хрупкую человеческую жизнь, он потеряет свет раз и навсегда. Однажды он уже лишился этого, очнувшись во мраке. Мрак — его стихия. Но настолько она сдавила грудь, не давая дышать, аж дурно стало. Держать его за руку, вести в темноте, уверенно направляя туда, куда нужно — вот она, золотая середина. Свести его с ума, не предоставляя возможности понять, что правда, а что лишь его больная фантазия — то, что нужно. Он не может позволить себе заиграться, будто ребёнок, нашедший новую забаву. На кону стоит слишком много. Холодные руки, холодные губы, но такие обжигающие кожу прикасновения. Александр наклоняется ниже и ниже. Дыхание обжигает нежную, покрывшуюся тут же мурашками кожу. Дыхание спокойное, не выдающее волнения, прочно засевшего в нем. Да, даже он умеет бояться. Бояться, что история повторится. Ланцов не похож на Алину. Ланцов совсем другой. И мышление у него другое. И вкус тоже. Распробовать, правда, пока не получается, но то лишь вопрос времен. Пока дрожащие пальцы Николая в панике, смешавшейся в одном бокале с приятно щекочущем грудь волнением, хвастаются за его кефту, мягкую, будто бархат, пока мальчишка пытается разобраться в том, реальна ли его болезненная зависимость, от которой он готов сходить с ума снова и снова, или снова сон, мучительный и долгий, Дарклинг терпеливо ждёт. Он ждал все это время, не позволяя ни себе ни Николаю прикоснуться к тому, что обоими горячо желанно, давая лишь только множество навязчивых мыслей. Он ждал, пока барьер, возведенный юношей, рухнет. Ждёт, пока голос, и без того дрожащий, прошепчет его имя. Электрический ток прошибает насквозь, вытесняя все остальное. Ждёт, пока к юному королю вернётся возможность глубоко дышать, и тут же обрывает её, прильнув горячими, живительными поцелуями к устам чужим, обжигая их действительностью происходящего. Губы жадно сминают чужие, не позволяя им и лишнего вздоха сделать. Николай даже не пытается понять, что происходит, только хватается непослушными пальцами за шею чужую, позволяя тьме утянуть его вниз. Дрожит от каждого нового касания, и наконец даёт волю тем эмоциям, которые все время в себе прятал, позволяет им найти выход. Ему и жарко, и холодно. Все настолько смешалось, настолько грань теперь размыта, настолько... Правильно происходящее, что думать об ином и не хочется даже. На утро у лиса впервые будут силы. Он бодро зайдёт в зал триумвирата, миролюбиво помахав рукой Зое. Впервые за долгое время, он почувствовует себя живым. Живым для того, чтобы выпить через несколько дней, ночи которых наполнены самым важным в его нынешней жизни. Впервые в нем не будет страха, только прежде лёгкая, но разрастающаяся терновником в груди зависимость. Зависимость от губ, каждый раз заходящих все дальше и дальше. Это кажется ему правильным. Правильным до невозможности. Пока. Пока безумие не даст знать о себе снова, пока он не поймёт, что раз и навсегда утонул во мраке, именуемым Морозовым.