Мин Юнги во фраке.

      вы когда нибудь видели пианиста, который толкает дурь после каждого концерта или репитиции? курит дешёвую травку и пьёт приторное пиво? Я видел. ну и те, кому он продавал свертки белого порошка или травы. мне ничего от него не нужно было. на концерте я был только раз. он играл, как божество. исхудалые руки плавно бегали по клавишам, чёрным и белым, создавая, самые изумительные звуки. так и не скажешь, что он заядлый курильщик, у которого руки не трясутся только при игре на пианино. Но это не мешало ему быть не менее идеальным. лично я с ним пересёкся по пути в супермаркет. он был во фраке, несло сигаретами, возможно арбузными. странный он. но не смотря на это, пианист посмотрел на меня, ничем не примечательного. хотя я тоже был одет в костюм. с часа назад закончился концерт. все было, как и всегда шикарно, кроме взгляда, когда он встал из-за рояля и посмотрел точно на меня. ни сидением левее или правее. ровно на меня. по мне тогда холод прошёл. и вот сейчас снова. только ближе, чувствуя дыхание и соприкасновения его плеча с моим. позже к нему присоединился мне «неизвестный». тогда я отошёл, но так и не попал в магазин. ноги понесли домой, где тишина укутала в свои объятия, а во сне вновь пришёл тот юнец, игравший исключительно для меня Лунную сонату. две недели прошли в бегстве от нужды. и я наткнулся на афишу, что вещала о предстоящем концерте. я знал, что неприменно пойду. сяду там же и отважусь пойти за ним после. в моей голове не было боле ничего, кроме его рук, тусклых и потрескавшихся губ. и глаз, в которых плавали киты. мне так показалось, потому что цвет был, как на дне океана. в этот раз он играл 5 симфонию Бетховена. божественно. он не терялся среди оркестра. его можно увидеть даже с луны. такой далёкий, неземной, все ещё никем не изведанный. после игры, я нашёл его возле чёрного выхода. мы молчали несколько минут, пока я собрался, а он докурил тонкую сигарету. — Ты странный, малый. вдруг заговорил я, и он усмехнулся. — А, ты, преследуешь меня. и я не удивлюсь, если уже знаешь где живу. на удивление, голос у него не такой, как у всех, кто курит. много курит. мне захотелось слышать его всегда. — Мы на ты? в изумление я приподнял брови, отчего парнишка вновь ухмыльнулся. — Я не самый правильный из детей, уж пойми. потому я со всеми на ты. он мне понравился. не в том дело, что я друг заделался в геи, но что-то грубо, тянуло к нему. самому незнакомому человеку, которого вижу часто лишь на концертах. — Мне не нравятся правильные. это было последнее, что я сказал. а потом. не знаю, как вышло, но мы пошли пить кофе. точно не ко мне, а к этому пианисту. я пришёл за ним в тухлый район. веяло здесь только от него приятно. квартира оказалась обшарпанной. спальню можно было распознать только по матрасу и горе одежды и белья на ней. никто из нас не проронил ни слова, а потом он, как бы невзначай с двумя кружками кофе подсел ко мне на свою «кровать». и я, кивая принял кофе. он был слишком горький, кажется совсем без сахара. поняв меня без слов, юнец сказал, что сахара нет уже как месяц. когда чашки были пусты и отставлены к подоконнику грязного окна, его бледные руки потянулись ко мне. бедро он перекинул через мои, врезаясь ширинкой чёрных брюк в мой ремень. ладони были холодные, может от волнения или они всегда такие. поцелуй получился смазанный, на его губах был горький привкус совсем невкусного кофе. но так было намного слаще, будто он есть огромный кусок сахара. очень он уж бледный. под одеждой тоже оказался очень хрупким. ребра выступали из-под кожи, коленные чашечки тоже выпирали неестественно. Но так он был настоящим, донельзя прекрасный. мои горячие руки были в контрасте с ним. блуждали где только вздумается, заставляя парня сжимать, кажется грязную простынь, рвать её выросшими ногтями, мычать мне в висок. после тридцати минут таких манипуляций он прохрипел: — «Лучше героина» мне льстит. ужасно льстит. потому что не хочется, чтобы губилась такая красота. я растягивал его медленно. оказалось болевой порог у него не так высок и возникли трудности. но он привык, одним жестом призывая к действиям. я каким-то образом нашёл презервативы, как только снял брюки тоже не помню. двигаясь в нем плавно, он выглядел иначе. и я впервые видел, что он плачет. естественно испугался. подумал, что ему больно, но он ничего не говорил, только сам поддавался. тонкими пальцами цеплялся за мои плечи, раздирая кожный слой, где появились красные полосы. стонет он не как продажные девушки и парни. звучно и очень по правильному. это продлилось около 50 минут, сладких стонов, шлепков, которые мне теперь не казались отвратительным. После всего, он лежал на моей руке, достав из брюк пачку сигарет. как мне и показалось, арбузных. никогда не понимал зачем, но мне это в нем тоже понравилось. молча закурил. потом мы делили её до самого фильтра, а он изредка улыбался. — Ты ведь не гей. не похож совсем. почти в час ночи сказал он. я согласно кивнул, зачем отрицать. — Так, зачем. — что зачем? — Спал со мной только что, дурень. посмеявшись ответил парень, натягивая футболку, лежащую рядом. — Понравился. Ещё на первом концерте. Я же не презираю гомосексуализм. имею право спать с парнем. — А ещё ты знаешь меня, как того, кто распродаёт травки, да? — Вполне возможно. я поднялся за ним, а он снова лёг головой на мои голые бедра. — Я перестану, если ты будешь ходить на мои концерты и сидеть все на том же месте. и играть я буду только тебе. у него улыбка ангельская. ровные зубки, как у котенка, улыбались мне. — Ты будешь со мной жить? — Грязь с принцем не живёт. как ты себе представляешь, меня с тобой? — Прекрасно представляю. грязь то, в чем ты живёшь и больше ничего. и мы снова молчали. через 10 минут он принес лист и ручку. после этого написал короткое «Мин Юнги» и отдал мне, а я написал «Пак Чимин», только вместе с адресом своего дома.