Пассакалья

      Белый свет главного прожектора направлен пыльным столбом в центр сцены. Круг света следует за хромающей фигурой, одиноко исполняющей свой номер брошенной деревянной марионетки, что стала больше не нужной хозяину. Длинные золотистые нити, одним концом прикреплённые к запястьям артиста, тянутся на многие метры вверх, скрываясь в темноте высокого купола театра, будто там, у самого потолка, нависает невидимый дирижёр, дёргающий за нити. Там никого на самом деле нет. Чимину полностью подвластно его тело, движения резкие, судорожные, как по сценарию. По бледному от грима лицу проведены красные линии, по щекам соединяющие уголки губ и нижнее веко глаз. Маска улыбается, но истинное лицо артиста выражает равнодушие, похожее на смирение. И это уже не по сценарию. Задумка номера такова, что живая часть брошенной куклы горько страдает по своему бывшему хозяину, пока как кровью вырезанная яркая улыбка с треском сияет на её лице. Чимин же этой детали внимания не уделяет, поскольку его собственный хозяин ни за что его не отпустит, и, осознавая это, вжиться в роль получается плохо. Круглая сцена в самом центре зала циркового театра собрала вокруг себя множество высоких рядов, полностью забитых зрителями. Трагический и максимально драматический, иногда загадочный и временами тёмный концепт этой труппы всегда собирал полные залы, в какие бы театры артисты ни приехали, везде найдутся их поклонники. Одной из ярких фигур с фирменными кукольными номерами является Чимин, он всегда играет их. Казалось, главная его задача — вдохнуть жизнь в образ бездушных игрушек; и всё было бы так, если бы не драма, которую они преследуют. Смысл в том, что Чимин, живой человек, становится просто куклой. И это людям нравится. Зрители все как на подбор, одеты абсолютно однотипно — дамы в сдержанный платьях, мужчин меньше раза в три, детей с собой не водят. Это место не для развлечений. Лица у них одинаково ровные, без тени какой-либо эмоции, только брови немного напрягаются с приближением кульминации выступления, на что намекает нарастающая мелодия небольшого живого оркестра. Пара хромых перебежек на носках, взмах руками, всё тело вытягивается в струну и спустя символичную паузу обрывается. Кукла сломалась. Падает одновременно с потухшим светом. Зал поглощает полная темнота; зрители аплодируют глухому артисту — Чимин не хочет их слышать. Через минуту сюда спустятся, вращаясь на обручах, акробаты со своим травмоопасным номером. Они будут перебрасывать друг друга и ловить на весу, срываться с опоры и лететь вниз головой, но за несколько метров до пола резко остановятся. Как по сценарию. Красная дверь закрывается за парнем; стоит острый запах дерева — липы — и парафина. Пахнет лаком и красками, сухим парфюмом и старой одеждой. Гримёрная это святое место для любого артиста, но Чимин не чувствует, что может здесь отдохнуть, не чувствует, что это место для него. Возможно, всему виной тесное место у подсвечиваемого зеркала, где до самого потолка всё занавешано сотнями костюмов, плотно прижатых друг к другу; а может, это шаркающий звук, который Пак узнаёт, стоя с закрытыми глазами. В самом углу, почти в тени и слабо освещаемый тёплым светом, сидит на табурете мужчина, отстранённо шлифующий поверхность деревянного шара. Опилки сыпятся и пыль поднимается, в помещении душно. Мужчина поднимает взгляд на Чимина и неспеша откладывает заготовку для головы куклы. Рукава рубахи засучены до локтей, а края её заправлены в высокие лампасные брюки, обтянутые тонкими звенящими ремешками. Металлические язычки цокают, пока мужчина приближается к усевшемуся на крепкий стул, обтянутый красным бархатом, Чимину. Парень, не открывая глаз, сглатывает перед тем как поднять голову и ответить на зрительный контакт Чонгуку. Тот улыбается слабо, одними уголками губ, в то время как артист опускает свои. Сжимает губы несильно и не знает как подступиться, с чего начать. По итогу теряется и опускает глаза. Чон медленно приближает свою руку и одним пальцем приподнимает голову Чимина за подбородок; второй рукой проводит смоченным жидкостью полотенцем, стирая тем самым небольшую часть грима. — Сегодняшнее выступление было отличным, — сухим голосом констатирует Чонгук. У Пака на это дёргаются зрачки. Чон никогда не говорит своего истинного мнения, будь то похвала или критика, он отваливает шаблонные фразы лишь для того, чтобы не молчать. — Ты даже на нём не присутствовал, — тогда откуда ему знать, как Чимин выступил. Чон отсиживался в гримёрной, занимаясь изготовлением частей своей очередной куклы. Забыв о своём главном экземпляре. — Твои номера всегда хороши, — особенно, если ставил их сам Чонгук. Вот кого, а себя похвалить он не прочь. Директор их относительно небольшой труппы всегда отличался некой скрытой надменностью, с которой относился ко всему. Невозмутимость сопутствует ему, кажется, что всю жизнь, ибо никто доселе не видел его в приступах ярко выраженных эмоций. Ко всем относится не плохо, но и не хорошо. Никто не знает что на самом деле думает о них Чонгук. Сомнительная личность, что и можно ожидать от директора цирка, где все артисты в принципе со своими особенностями. Это Чимина сводит с ума. Ощущение, что он в психушке, хотя живёт с этими людьми половину своей жизни. Ему нравится веселиться время от времени с задорными гимнастками, кормить обезьян дрессировщиков и устраивать совместные ужины с фокусниками. Но все они как личности пугают. Что-то есть на дне их глаз завораживающее, но при этом отталкивающее. Живут одним цирком, им чужды общественные обычаи такие как семья, дети, материнство, социальное расслоение, материальные блага. Это походит на безумие, поскольку если пустить их в обычный мир — они пропадут. В прямом смысле погибнут. Чимину страшно от того, что он такой же. Только если остальных артистов такая жизнь более чем устраивает, то парень хочет её прекратить. Он не гимнаст, который вольнее всех остальных, прыгает в воздухе и свободен в своих движениях. Он не дрессировщик, который бы испытывал бземерную любовь и привязанность к своим животным и имел особую с ними связь. Он марионетка под покровительством директора театра. Его руки в буквальном смысле связаны, а движения заданы наперёд. Каждый новый номер — отголосок старого, пронизан драмой и лишён души.       Чимина в возрасте десяти лет привела за ручку мама в цирк. До этого они никогда не были на подобных шоу, поэтому для мальчика всё было в новинку; признать, они вообще не выходили на какие-либо мероприятия. Жили втроём: Чимин, мать и сопутствующая всю жизнь бедность. После единственного яркого события в жизни мама оставила его одного сидеть в зале, где все люди стали расходиться, но Чимину строго наказали ждать. Мать не вернулась. Зато к нему приблизилась женщина в длинном белом платье, с чёрными собранными волосами и холодным, но притягательным лицом. Она села на корточки перед мальчиком и предложила посмотреть и даже покормить зверей, что участвовали в представлении. Чимин с недоверием относился тогда ко всему, даже будучи ребёнком, но женщина представилась директором цирка и обещала, что ничего плохого ему не сделает. Тогда, кроме зверей, мальчику представили скромную коллекцию деревянных кукол в виде клоунов и шутов, а мальчик примерно его возраста устроил небольшое фокусное представление прямо на полу. Директриса, предвещая вопросы, не стала таить от Чимина того, что мама за ним не вернется. Женщины давно знали друг друга, поэтому мать была уверена, что ребёнку будет здесь не так плохо, как с ней. Было тяжело. Принять морально тот факт, что при живой матери ребёнок вынужден жить с чужими людьми. Но, к сожалению, оставайся он расти в прежних условиях, его ждала ужасная судьба. Встал вопрос о том, какое занятие для Чимина найти в цирке. "Чем ты любишь заниматься?" — спросила как-то женщина. Удивительно терпеливая и располагающая к себе, чем поражала абсолютно всех артистов, ведь те привыкли её видеть сдержанной и строгой. А Чимин умел только воровать и быстро бегать. Ему нечего было предложить. "Быть может, ты умеешь танцевать или жонглировать?" Но идея сделать из Чимина куклу всецело принадлежит Чонгуку. Девушки гимнастки утащили Чимина в свой зал, где стали показывать несложные танцевальные движения, а мальчику нужно было повторить. Это больше было похоже на развлечение, иначе не назовёшь, ведь несколько часов быть окружённым нежными и гибкими девушками, относящимися с простотой и лёгкостью к неумелому Чимину, перешёптывающимися с яркими улыбками и очаровательно звонко смеющимися — это весело. Он почувствовал себя частью этого веселья. До того, как призрачный зритель не дал о себе знать. В тот момент в зал зашла директриса, и тогда Чимин впервые обратил внимание на Чонгука, что сидел в самом первом ряду партера, но в то же время в самом неосвещенном углу, так что заметить его было невозможно. Парень с непроницаемым лицом медленно приблизился к Чимину под вопрос женщины: "Что думаешь?" Пару гимнасток остались смотреть, всё так же весело и загадочно перешёптываясь, пока остальные девушки обособились, решив провести небольшую репетицию, что, в принципе, им не нужно — все движения у них в крови, поэтому всё, что они делают — развлекаются, как и всегда. Чонгук, пятнадцатилений сын директрисы цирка, обводит оценивающим взглядом Чимина десять раз перед тем, как спустя долгие секунды схватить мальчика одной рукой за щёки и несильно их сжать, крутя голову немного из стороны в сторону. Парень не делает больно, поэтому Чимин не сопротивляется, хотя даже если бы ему и причиняли сейчас вред, навряд ли он смог бы пошевелиться. Он заворожён аурой парня. Вторая рука Чонгука упирается в бок, что отображает его скептический настрой, чему сопутствует тихое цоканье языком перед тем, как звучит: — Он такой же деревянный, как и мои куклы, — отвечает на вопрос женщины, тем самым говоря о том, что является в этом театре кукольщиком. В голове мальчика всплывают картинки всех тех творений, которые видел ещё в первый день. Но не догадывался, что мастерит их подросток. Рука парня отпускает его лицо и перемещается вниз, ладонь обхватывает тонкую кисть Чимина и поднимает вверх, на уровень глаз. Чонгук смотрит на хрупкое запястье и сжимает его сильно, прощупывая кости, и взгляд постепенно теряет надменность. Становится более насмешливым. Рука поднимается совсем над головой и глаза Чимина округляются, когда по инерции он начинает перебегать ногами — Чонгук буквально заставляет его покрутиться вокруг себя. У того же на лице заиграла ухмылка. Тогда у Чонгука в голове пробежала мысль: "под хорошим руководством он, вероятно, двигается лучше". С тех пор начались их тренировки. Чимин никогда не хотел танцевать. Не умел и не хотел учиться, язык тела откровенно не в его вкусе. Со временем танцоры либо полностью сливаются душой и телом, сосуществуя в гармонии с самим собой, либо, как в случае Пака, перестаёт чувствовать своё тело. Будто не его и вовсе не живое. — Я устал, — полушёпотом выдыхает Чимин, терпя жжение в глазах от жидкости для снятия грима. У него чувствительные веки. — Отдохни. Время до следующего выхода ещё есть, — Чонгук со спокойствием даёт совет, размеренно стирая остатки краски с лица танцора. Возвышается над сидящим парнем и придерживает его голову кверху. Артиста слова Чона по больному режут в тысячный раз; словосочетание "следующий выход" действует как триггер, приобретённый рефлекс, чреватый приступом раздражительности. — Я больше туда не вернусь, — вяло протестует, говоря очень тихо, на самом деле боясь Чонгука. Тот никогда вреда ему не причинял, но один его такой взгляд заставляет чувствовать обоснованную, а временами не очень, настороженность. Директор знает, к чему клонит Чимин. За последние полгода он получил не меньше, чем пять таких заявлений. И все они заканчивались молчаливым отказом Чонгука. — Хочешь покинуть сцену? — не собирается разыгрывать словесный спектакль и увиливать от темы, делая вид, что не понимает мыслей артиста. Чимин кивает. Опускает голову и с тихим вздохом трёт глаза ладонями, заставляя Чонгука опустить руки и смотреть ему в макушку, где волосы покрыты толстым слоем лака. С непроницаемым выражением лица директор задаёт вполне логичный вопрос: — Куда же ты тогда пойдёшь? — Пак хмыкает. Действительно. Вся его жизнь — театр. В прямом смысле оковы и почти что тюрьма. До десяти лет он был свободным, бегал куда хотел и на сколько угодно — обязанностей никаких не имелось, кроме как раздобыть где-нибудь еды и накормить мать. Общался со всеми подряд, ведь бесполезных знакомств не бывает, ошивался по самым разным краям города. Но сейчас он привык к другой жизни, обратно в детство вернуться не получится, да и если взглянуть правде в глаза — снаружи бедность. Но всегда можно начать сначала. Периодические вылазки из цирка с другими артистами, да иногда и с самим директором, не обходились без знакомств, по крайней мере, Пака знают в определённом кругу лиц снаружи, значит, уже он будет не один. А работа всегда найдётся, не такой Чимин неумелый и бесполезный. Он справится. Так сказать, дайте только волю. — Хорошо, — Чонгук не дожидается внятного ответа и Чимин вскидывает голову. Смотрит с неверием, с неуместным подозрением, ожидет подвоха. Но Чон только повторяет. — Хорошо. Лохматит волосы танцору, что отдаётся болью от корней; Пак сглатывает и разлепляет губы для вопроса, но понимает, что сказать ему нечего. Как реагировать на это, он без малейшего понятия. Радоваться? Улыбнуться и обнять в благодарность? Извиниться? К чему вообще относилось это "хорошо" Чонгука. — Ты уйдёшь, — убаюкивающим тоном заставляет глаза артиста слезиться, проводит пальцем по щеке, стирая красноватый след. — Отыграешь последний номер и сможешь идти, — танцор прикрывает веки, выдерживает спазм в горле и уверен, если сейчас попытается заговорить — получится либо нечленораздельный шёпот, либо всхлип. Поэтому поджимает губы и упирается с силой макушкой в живот стоящего директора, сжимающего и разжимающего его волосы в кулаке. — На сегодня можешь быть свободен. Пойду и предупрежу о снятии номера и сдвиге расписания. Отпускает Чимина, лишает своей опоры и не позволяет видеть своего лица до тех пор, пока полностью не испаряется из гримёрной. Был ли он рассержен, зол ли, разочарован, может, огорчён или равнодушен. Чимину очень бы хотелось видеть выражение его лица в тот момент, ведь знает, что голосу доверять нельзя. Но вряд ли, даже увидев, можно было бы понять, что на самом деле испытывал Чонгук.       А Чон видит, как его лучшее произведение мучается и трескается. Падает и раз за разом разбивается, по окончании каждого номера кукла ломается. Чонгук не желает ей такого. Искренне не хочет, чтобы такая душа пропадала. Поэтому даёт шанс — как Чимину, так и себе. Пробуждается интерес: во что всё это выльется; отчасти, Чон считает это экспериментом. Надломленная и измученная судьба Пака фигурирует в качестве крайне хорошего описания всего их драматического театра. Ни один артист не способен сыграть правдоподобно настолько, чтобы зрители прониклись, если сам он никогда даже близко подобного не испытывал. Именно страдания Чимина, пока он находится на сцене, создаёт отличительную ауру его героев, что создаёт ассоциативную связь с общим концептом театра. Драма и трагедия. Сильные эмоции и почти что антиутопия. Отчаяние и тревога — всё на фоне циркового перфоманса. Настоящее безумие. Именно такой формат преследовал Чонгук после становления директором, когда бывшая директриса скоропостижно скончалась из-за болезни. Всё сводится к тому, что потерять номер куклы — лишиться трофея и визитной карточки. Никто из артистов не чувствует на сцене так, как делает это Чимин. Поэтому Чонгук даёт им время, а для Пака всё будто застывает. Сидит и не дышит, хоть лёгкие разрываются, пока пушистой кисточкой ему наносят пигмент на веки. Лицо его белое, брови и губы загримированы, главный акцент — глаза, где полностью все веки покрыты чёрным градиентом, заканчивающимся острой, стремящейся вверх стрелкой ближе к виску. Чон проводит кисточкой последний раз и заканчивает с растушёвкой. Откладывает палетку и с осторожностью принимается клеить пинцетом по очереди перо за пером — небольшие, чёрные и мягкие, — прямо снизу у глаз вдоль стрелки. Они не говорят. По ощущениям вообще траур. Лицо директора обычное, сосредоточеное и такое отстранённое, что, кажется, ты заговори — не отреагирует вовсе, не заметит. Поэтому Чимину страшно что-либо произносить. Нарочитое равнодушие со стороны Чона отзывается некой болью. Спустя неделю после согласия директора они наконец подготовили номер. Это последний танец для Чимина, поэтому концепт весьма тяжёлый. Мрачный и символичный. Одежда у куклы полностью чёрная, а у воротника и до середины рукавов пошиты вставки из чёрных длинных перьев, что перекликается с гримом. Чонгук умеет делать шоу. Двойную силу оно приобретает, неся непосредственно его вложенные чувства. Чего до этого момента он никогда себе не позволял. Поэтому все номера были про обычных марионеток с ноткой драмы и удручающим, но не таким уж замысловатым сценарием. Окрашивал и наполнял чувствами их сам артист, Чимин. Но в этот раз Чонгук сделал больший вклад — теперь и хозяин куклы оказывается героем представления. Выбор музыкального сопровождения, впрочем, тоже имеет свою особенную роль. Чонгук долго думал, под какую мелодию поставить номер; копался в архивах театров, откопал десятки старинных сборников века так девятнадцатого, почти испортил пожелтевшую и посыпавшуюся хрестоматию для скрипки. Но поиски того стоили, поскольку как только взгляд пал на длинную пассакалью в ре миноре, пазл сложился и всё встало на свои места. Маршевое вступление настолько хорошо окрасило бы настроением тяжёлую поступь куклы, что директор решил — Чимина в его последнем номере будет сопровождать орган. Поэтому сейчас, под пассакалью, артист вышагивает босыми ногами на сцену по темноте. Его руки оковали браслеты, к которым прикреплены цепи, тянущиеся далеко вверх, вне поля видимости. Марионетка. Ком в горле и сердце застывает. Чимин ждал своего конца и танцевал так, как никогда не умел; пластичность и динамика слились с эмоциями и родилось новое искусство. Такое, о котором раньше никто не знал: движения, что танцем не назвать, ни одной сыгранной эмоции и задумка — загадка, никому не известная. Люди смотрят и верят, но не видят всего. Артисту этого не нужно. Он выступает для одного зрителя, отыгрывая предмет сделки. Контракт с дьявольским кукловодом, где выигрыш — свобода, проигрыш — смерть; нигде не подразумевается нормальная жизнь. Осознание этого острым бумерангом стреляет в затылок, и тогда страх охватывает дрожью изнутри. У Чимина перед глазами проносится целая вечность перед тем, как он смирится со своей обречённостью. Ему незнакомо понятие нормальной жизни, если сам никогда так не жил — рождённый и выученный в сомнительном мире, окружённый асоциальными вещами, он зависим от условий и сам никогда не справится. Зависим от людей, от материльных вещей, от внимания, от удовольствий и в той же мере страданий, вечно ведомый. Как настоящая марионетка. Возомнил себя самостоятельным, когда даже близко не стоит с этим, и смеет отказываться от единственной вещи, за которую его ценят. "Выскочка" — ругает себя мысленно, зажмуриваясь сильно, не думая о перьях, что могут опасть с лица. Ему больно от режущего спазма в горле. Его запястья ссаднит, мышцы спины и рук ноют от тяжести цепей, ногам холодно. Быстрее бы с номером закончить, да хочется как никогда довести себя до пика изнеможения, поэтому кукла следует за мелодией органа.       В углу балкона, над бельэтажем, на самом высоком этаже зала, выше прожекторов, где наравне только богатая и величественная люстра длиной в несколько метров, в тени и одиночестве, будто обособившись не только от людей, но и от общей атмосферы, наблюдает сосредоточенно главный постановщик номера. Хозяин и директор. Закинута нога на другую, а рука прижимается к губам. Задумался. Задумчивость в тёмном поплывшем взгляде, зрачки следят за чёрной фигурой на сцене и пальцы сжимаются в кулак. Может, это совсем немного больно даже для Чонгука — смотреть и отпускать это искусство в хрупком теле. Его лучшее естество. Директор никогда не говорил, но безмолвно восхищался; весь спектр ощущений, передаваемый куклой на сцене, заставляли глаза Чона блестеть, а то, что внутри — ликовать. Это трудно не только для артиста. Но главное — никто не чувствовал Чимина так хорошо, как Чонгук. Во время представления никто не в силах даже приблизительно перенять и часть того, что вкладывает артист, зато кукольщик пропускает через себя, может, даже больше. Последний номер особенно остро. Чужое присутвие. Может, он здесь уже давно, возможно, с самого начала, но почувствовал его Чон только сейчас. Что кажется  неудивительным теперь, когда директор распознал личность. За его спиной, в мраке прохода, видны одни движения длинных смуглых пальцев, лениво тасующих колоду игральных карт. Опирается одним плечом о проход и уводит взгляд со сцены на свои руки. Красная атласная рубашка, заправленная в чёрные плотные джинсы, обволакивает крепкое высокое тело и заставляет силуэт светиться. Чонгук силой не даёт себе напрягаться, вместо этого расслабляется, разжимает пальцы и разводит брови, принимая привычное безмятежное состояние, чем выражает абсолютное спокойствие. За его спиной фокусник, который является, пожалуй, самым своевольным не только среди артистов цирка, но и по сравнению со многими людьми, встреченных директором по жизни. Парень не является полноценным артистом как таковым — для него цирк, скорее, как дом, в который он возвращается после того, как испарится в поисках приключений снаружи. Поэтому его приходы и уходы зачастую неожиданные, тихие и не всегда заметные. Чонгук вновь задумывается, полностью отдаваясь происходящему на сцене, вынужденно расслабленно и с лёгкой задорной ухмылкой на лице. Пальцы постепенно размораживаются и мелко подёргиваются; сначала в ритм музыке, затем будто имитируя управление нитей марионетки, как бы сверху, как взаправду, регулирует цепи Пака. — Он прекрасен, как всегда, — раздаётся глубокий бархатный голос за спиной. Чон отмалчивается, но внутренне соглашается. Потому что всё так и есть. Сегодня особенно. Сегодня всё особенно. Несвойственная тоска натягивается леской и заставляет чувствовать дискомфорт. Чонгук не привык пребывать в таком состоянии. Длинные пальцы перемещают карты из одной широкой ладони в другую, разделяют колоду пополам, и снова перемешивают. С такой лёгкостью, что можно сказать, он с картами в руках родился. — Зря ты его упускаешь, — продолжает фокусник, невозмутимо лицезрея представление то ли чёрного лебедя, то ли падшего ангела — не имеет значения, когда это всего лишь кукла. Директор же на этом заявлении настораживается, изгибает бровь и, выдержав паузу, поворачивает голову в сторону в намёке глянуть на парня, но не смотрит, лишь показывая свою участность. С минуту тот молчит, кажется, и не собираясь ничего говорить. Видимо, как всегда, на своём уме. Но Чонгук не был готов получить в затылок неожиданное: — Он не уйдёт, — констатирует. Директор вскидывает брови и разворачивается, полностью оглядывая фигуру в мраке, пока до него не доходит суть. А фокусник, сделав несколько раскладов, стоит, замерев с одной-единственной картой меж пальцев и изучая её. Чон бегает глазами от карты к лицу парня и обратно, пока не откидывается на кресле, развернувшись к сцене. Там Чимин, согнувшись, вытягивает руки назад и вверх, так, будто кукловод сверху тянет цепи, не давая развалиться. С прищуром директор провожает от края до края и не может не поинтересоваться: — Потому что слишком слаб? — гадания фокусника слишком часто оправдывались, чтобы у Чона был резон не верить. — Да нет, — как-то слишком легко бросает тот — не больше, чем колебания воздуха, — просто ему это не нужно. Разве не этого хотел Чимин? Ему нужна свобода — это видно невооружённым глазом по потухшему духу артиста; в его теле нет души, нет страсти, инициативности, энтузиазма. Что на сцене, что в жизни — одна и та же кукла. Фокусник ещё смеет говорить, что никуда Пак не денется? Диссонанс масштабов чёрной дыры у Чонгука сейчас в голове. Смотрит на Пака в перьях, подвешенного на цепях, и сам понимает, что отпустить будет трудно. Разворачивается, отогнав мысли, чтобы задать вопрос фокуснику, но видит лишь тёмный проход. Тот испарился. Сетовать на своевольного паршивца времени нет — звучат финальные аккорды и свет на сцене постепенно приглушается, погружая зал в темноту. Бурные и излишне ранние аплодисменты взрывают театр, и Чон понимает, что у него есть не больше тридцати секунд, чтобы успеть спуститься за кулисы, ведь Чимин никогда не кланяется после выступлений. Чимин дышит сбивчиво, капли пота стекают по вискам, хоть номер и не был энергичным. Он был в прямом смысле тяжёлым. Как физически, так и морально — артист себя уничтожил и теперь уверен, что даже если когда-нибудь сильно захочет выступить снова, то просто не сможет. Сломался. Последний треск прозвучал под угасание последнего прожектора, когда в абсолютной темноте, перекрикиваемой аплодисментами, артист с хрустом пал на колени. Его могли видеть сотни людей, ведь всеми ими он был окружён, но отсутвие света обволокло и нарекло его одиноким. В своём несчастье остался он сам. Бывший теперь артист поднимается на дрожащих ногах, охватываемых судорогами, не кланяется, шагает медленно прочь со сцены, оставляя за спиной груз весом в десять лет. Чонгук со сбитым пульсом останавливается за кулисами в пяти метрах от выхода к сцене, откуда медленно ступает, незаметно прихрамывая, Пак. Идёт склонив голову, ничего перед собой не видит, взгляд опустошённый и весь он такой откровенно говоря измученный. Чёрные волосы растрёпаны, грим потёк серыми дорожками по лицу, потрескался на губах. Некоторые перья из-под глаз опали, чёлка спадает и мешает видеть, но он и не смотрит. Хромает, терпит боль, в голове воронка из мыслей. У Чонгука тогда же в голове всплывает одна, на удивление ясная мысль: "искусство". Поломанное, измученное, покалеченное, но прекрасное. Голову свою поднимает, в глаза не смотрит, но кто стоит впереди понимает. Этого достаточно. Директор с улыбкой, отдалённо отбрасывающей печаль, следит за реакцией парня, дарит взгляд, под которым кроется искренность. Не позволяет себе в такой момент показать и капли фальшивых эмоций, не напяливает масок, не боится показаться уязвимым. У Пака губы поджимаются, глаза нечитаемые и плывут в сторону, не может фокусироваться ни на чём, кроме мыслей, долбящих по черепной коробке. Делает короткий шаг, затем второй. Медленно и поджав плечи плетётся вперёд, хмурит брови, пока между ним и директором не остаётся полметра расстояния. Голова опущена и Чимин не знает, что будет. Как конкретно сейчас, так и после. Он просто не знает ничего. А Чонгук заводит руку за спину и, положив ладонь на затылок Паку, тянет его на себя, утыкая того лбом себе в грудь. Вторую руку вытаскивает из кармана брюк и обхватывает плечи, зажимая в объятиях. Чимин стоит, не в силах пошевелиться. Браслеты тянут и так изнурённое тело вниз, а действия Чона только усугубляют его панику. Но Паку хочется на минуту забыться и почувствовать тело Чонгука, представить на мгновение, что всё хорошо. Что всё у них будет хорошо. Потому что того, что бывшего артиста ждёт за пределами цирка, он не знает. Последний номер завершён, финальная роль сыграна. Условия выполнены. Чонгук, как и всегда спокойный, лишь зарывается носом в непослушные волосы, что пахнут лаком и отдают горечью. Прижимается губами плотно, застывая так на некоторое время. Пока у Чимина наворачивается ком в горле. Сквозь физический дискомфорт он приподнимает руки и обхватывает вслепую место, до которого смог дотянуться — талию Чонгука, продевая кисти под пиджак и касаясь рубашки. Жмётся из всех оставшихся сил, потеревшись лбом и поворачивая голову в сторону, касаясь щекой груди и пачкая её гримом. Размеренное дыхание и спокойный ритм сердца расслабляет Чимина, заставляет забыться и чувствовать необходимую безопасность. А главное — принятие. — Как и обещал, на сцену ты больше не вернёшься, — нарушает молчание директор своими тихими по звучанию, но громкими по смыслу словами. Глаза Чимина мгновенно распахиваются и сердце пропускает удар, в ушах нарастает звон и давление гудит по венам в голове. Чонгук отстраняет хрупкое тело, Пака волнение разорвёт к чёртовой матери. Директор захватывает повисшие руки парня, поднимая, и поочерёдно снимает металлические браслеты, оставшиеся от цепей, с посиневших запястьев. Этот процесс в каком-то смысле символизирует для Чимина освобождение от оков, будто Чон снимает кандалы вечной каторги, будто в прямом значении этого слова даруя свободу. И, может, Пак себя не понимает, но сейчас ему страшно. — Ты свободен, Чимин, — три слова, произнесённых полушёпотом, которые парень желал услышать так давно, — можешь заниматься отныне чем пожелаешь. Тот гипнотизирует пол полурасширенными глазами, в ушах звенит на высокой частоте и парень готов взмолиться директору не отпускать его так просто, но стоит замершим истуканом. Все эти годы Чонгук был рядом, полностью под себя подстроил, и без него теперь Чимину негде себя найти. С лёгкой нескрываемой улыбкой в голосе Чонгук, кладя руку на плечо Паку, что заставляет того покачнуться, выдаёт: — Может, ты хотел бы поработать у меня в подмастерье? — помогать вырезать и расписывать куклы? Чимин смотрит на свои синие руки со вздутыми венами и медленно, сквозь пелену шума и слёз, маленькими шажками и осторожной поступью, как выглядывает солнце из-за облаков, до него доходит осознание. Освободив руки от цепей, Чонгук отпустил Чимина как марионетку — никакие нити больше смогут управлять им. Последний номер — последний выход на сцену. Но состоять в цирковом театре можно не только являясь непосредственно артистом. Глупо было слепо верить тому, что директор действительно отпустит часть своей жизни, любимый экземпляр коллекции, артиста лучшего номера, которым он гордился. Пак несёт в себе историю, а Чонгук хочет оставить себе сувенир на память об этом периоде. Чимин хотел свободы, свободы от оков. И он её получил. Но со своими куклами, даже со сломанными, Чонгук не расстаётся никогда.