Вакуум

      В комнате резко пахло недельным потом, в затхлом воздухе на ярком летнем солнце мерцала пыль. Максим лежал на старом жёстком диване и слушал, как вода, капающая из ржавого крана на кухне, разбивается об обшарпанную металлическую раковину. Размышляя о жаре, пригвождающей к месту и заставляющей неподвижно лежать, утопая в ленивых отголосках задыхающегося от духоты города, он слушал раздражающе размеренные звуки капель. В попытке отвлечься, Макс крутил в тощих, покрытых синюшными вздутыми венами руках пульт от нового телевизора, странно выглядящего в обветшалой, грязной холупе в спальном районе Москвы. Капли прорезали летнюю тишь, заставляя концентрировать расслабленное сознание на резких звуках воды. Максим начал закипать, острое внимание на удары воды о металл начало накалять его слабые нервы. Юноша лежал, дистрофически тонкие пальцы с выраженными фалангами начали судорожно сжиматься, впиваясь отросшими ногтями в ладонь, заставляя ещё больше вспыхнуть сознание слепой агрессией. Момент, и Макс, неуклюже замахиваясь, запускает пульт в стену, попадая прямо в посеревшую от времени картину типичного русского пейзажа. Слабых рук Максима не хватило, чтобы разбить пульт, но пластмассовый край прорвал на пейзаже место, где зелёная равнина плавно перетекала в мутную речку. Капли всё не кончались, сознание юноши заполнилось яростью; он, едва не запутавшись в собственных ногах, как был в одних протёртых домашних штанах, метнулся на кухню, едва не сшибая маленькие картинки на стенах с изображениями деревьев и храмов. Полутёмный коридор привёл его на маленькую кухню с покосившимся столом, ветхими табуретками и большим нависающим баллоном с газом. И краном. Из которого капля за каплей вытекала вода. Нисколько не успокоившись, Максим ударил по тронутому ржавчиной крану, закрывая воду, своей тощей рукой и скривился от боли, едва подавив детское желание ткнуть проклятый кран в ответ.       Одинокая жизнь без навязчивых родителей была слишком скучной и тоскливой, упрёков и оскорблений стало резко недоставать. Мать и отец, одинаково назойливые и похожие до радужных кругов перед глазами, копировали слова и поступки друг друга, заставляя лечиться от различных зависимостей сына. А Макс всегда находился в вечной погоне за удовольствиями; он почти не курил, ведь эффект от никотина, вопреки фильмам, был крайне коротким и далеко не таким красочным, как от героина или когда он напивался. Юноша не был силён в медицине, но мог поклясться, что подсел на эту дурь с первой дозы. Результат был потрясающим на его взгляд и крайне отвратительным на взгляд родителей. Находя ширнувшегося сына, Александр и Валерия пытались влиять на тогда ещё семнадцатилетнего Максима, но это ограничивалось не более чем двумя неделями спокойствия со стороны юноши, пока не приходило время "пополнить запасы".       Небольшой спальный район был идеальной средой для процветания всевозможных пороков; не было и дня, чтобы кто-либо не натыкался на валяющихся где придётся наркоманов и алкашей. Макса же по характеру можно было отнести к интровертам; он находил свою закладку и спокойно кололся дома, дожидаясь пока и отец, и мать наконец уберутся от дома подальше, забирая с собой постоянные замечания и недовольства. Он не выносил шумных компаний, а ширяться с кем-либо кроме как общества самого себя считал кощунством, так как такие совместные принятия дозы перерастали в оргии, а затем и в истеричные слёзы будущих матерей, что пытались выяснить, кто их обрюхатил. Шума он не переваривал. Минуло два года, родители становились всё слабее и, то ли от отчаяния, то ли от постоянных усилий, слегли в одну могилу. Сначала скончалась мать, смерть была быстрой, она просто легла как обычно спать, а наутро отец обнаружил у себя под боком вместо живой жены остывший труп. От пережитой травмы у Александра Семёновича прихватило сердце, и он скончался в больнице от инфаркта на два дня позже жены, так и не успев назвать сына убийцей и душегубом, чему Максим был несказанно рад. Их не стало, и на Максима накатило недолгое чувство разрушающей тоски; теперь он был абсолютно один, он вышел из своей зоны комфорта, а похороны обоих родителей, пусть и далеко не пышные, едва не разорили юношу. Никогда не стремясь к высоким целям, Максим решил окончательно связать свою жизнь с наркотиками; по планам юноши работа закладчиком должна была приносить ему нечто гораздо более важное, чем деньги или власть. Она приносила достаточный заработок, чтобы хватало на регулярные дозы героина и иногда на водку, если сильно хотелось выпить. Конечно, трусливая от природы натура Макса каждый раз сжималась и забивалась в трясущийся комок страха при очередном закладе, но, как и большинство трусов, он имел слишком большой запас самомнения и гордости, чтобы пойти грузчиком или подметать улицы. Из-за таких увлечений некогда опрятная квартира родителей превратилась в склад всевозможных маленьких коробочек с определённым содержимым, жгутов, бутылок из-под водки и пива, а так же просто гор грязного белья, что разбирались исключительно при крайней нужде, когда ходить по квартире становилось совсем невозможно.       Максим ушёл с кухни, тяжело ступая по грязному, в разводах пыли и кофе, линолеуму. Коридор, полуосвещённый дневным светом, был усеян коробками и вещами, внешне похожими на мужское нижнее белье и на старую майку с большим пятном от горчицы, а также различными коробками и прочим хламом. Юноша направился в комнату, что ранее принадлежала родителям, а теперь досталась ему, несмотря на психоз отца не отдавать квартиру "грёбанному торчку". И отец, и мать были против таких выражений, и Максим еле удержал в себе с десяток саркастических на его взгляд шуток за несдержанность отца. Каким бы «грёбанным торчком» не был Макс, это был его самый большой и вездесущий соблазн, который юноша едва ли не воспевал за трепет почти постоянного ожидания и сладость лёгкости блаженства.       Большую часть жизни ему было нестерпимо скучно, приносимое наркотиками удовольствие сменялось ломкой и так по кругу, пока такая карусель не стала привычно-приевшейся. Юноша плюхнулся на диван и на удивление быстро отыскал в его складках телефон. Быстро введя пароль, устройство выдало ошибку — у Максима нервно задрожала нижняя губа, а отросшие ногти зацарапали старый, некогда бывший прозрачным, а сейчас стабильно грязно-жёлтым, чехол на побитом телефоне. Несмотря на работу закладчика, что так юмористично преподносилась в различных пабликах, как одна из самых прибыльных профессий, у Максима был видавший виды Xiaomi, а не свеженький айфон. Телефон был наиболее популярной причиной агрессии, только убогость собственного бюджета воздерживала от безрассудного шага выбросить лагающее устройство из окна. Введя с третьей попытки код, юноша таки разблокировал телефон и теперь тупо смотрел на высветевшееся сообщение в Вотсапе от Лиды, одной из местных шалав, почему-то положивший свой полный похоти взгляд на Максима. Никогда незнавший проблем с эрекцией и либидо как таковым, юноша не купился на столь открытое предложение и отказался. Лида хоть и не была мечтой поэта, но слыла ни много ни мало, как «ничего такой, на разок-другой сойдёт» и оттого не пожелала сдаваться, заваливая юношу новыми и новыми предложениями о встречах и собственными снимками, что чередовались с развратными по её мнению фотографиями и совсем открытыми предложениями перепихнуться. Лиде было двадцать лет, а новые, только пришедшие фотографии, зародили в Максиме неуверенность насчёт самого себя — почему он ничего не чувствует по отношению если не к самому человеку, то отчего нет влечения хотя бы к телу? Максим не знал, не имел ни малейшего понятия. И его это просто взбесило, он, быстро и с ошибками, набирает Лиде: «Ты не видишь как заебала тупая ты шалава иди нахуй». Окончательно успокоиться вышло только заблокировав контакт. Вспышки агрессии сегодня были особенно часты и поэтому Макс чувствует себя совсем без сил, он полностью откидывает голову на подушку и ерошит пятерней остриженные под машинку волосы. День был раздражающе-обычным, но успел изрядно потрепать шаткие и обветшавшие нервы Макса. Захотелось уколоться — в руку просилась знакомая невесомость шприца, скрывавшая тонны удовольствия. Для творившегося в квартире хаоса Макс быстро отыскал необходимую и самую лучшую для Максима коробочку, где были скрыты драгоценные мгновения блаженности.       На лице юноши играет простая, такая радостная улыбка, что даже его осунувшееся и оттого костистое лицо, кажется подсвеченным изнутри мягким светом наступления чего-то приятного и обволакивающего. Но ему уже не терпится, поэтому он давит в себе желание любовно огладить шприц и пакетик белого порошка. Чтобы не заводится лишний раз, Макс идёт на кухню, захватывает специальную и потому самую любимую ложку и зажигалку. Максим старается как можно мягче сесть на диван, он натужно проскрипел под небольшим весом юноши, но это почти не бесит и поэтому он щедро сыпет порошка в глубокую столовую ложку — хвалит себя сам, что заслужил. Он не кололся уже около недели, страх за собственную жизнь жёсткой рукой оттолкнул от пропасти наслаждения, и Макс покорно упал в повседневность и обыкновенность, просто потому что инстинкты вопили, что юноше не время умирать. Юноша откидывает крышку зажигалки, и поворачивает колёсико — может поклясться, что огонь загорелся не только под заветной дозой. Он рассеянно ждёт, облизывает губы и на язык иногда попадаются редкие, но горькие, как валериана, капли собственного пота. Выжидающе смотрит то на ложку, то на любовно разложенные жгут, шприц и вынутую из запасов спиртовую салфетку — Макса скручивало от одной мысли просунуть в себя иглу пока та грязная; тогда казалось, будто в кровь примешалось столько мерзкого, что плёночкой теперь курсирует по венам и артериям и поглощает оставшуюся призрачную чистоту его тела. Наконец решает, что достаточно ждать и отводит зажигалку от ложки и возвращает крышку зажигалки на место с приятным металлическим хлопком. Небрежно бросив предмет на диван, Макс нащупывает шприц — взгляд примёрз к ложке, будто привязанный леской — отведи ложку в сторону, и голова мотнётся вслед. Юноша набирает в шприц заветную жидкость и сглатывает, будто заядлый обжора готовится к прыжку на любимое блюдо. Шприц наполнен, а ложка нетерпеливо отшвыривается, каждая секунда промедления кажется настоящим упущением. Теперь самая неприятная часть пути — боль Макс не любил, она его раздражала и оттого на самом больном месте сажала чертополох нервозности, подбрасывающий на месте в бесшумной агрессии с миллионами ругательств на языке и беспорядком в голове, согласно которому просто хотелось кого-то, да, именно, кого-то ударить. Но Максим собирает волю в кулак, наматывает на руку жгут, верно прощупывает вену и смазывает спиртом. Юноша ощущает смутную тревогу нежелания причинять себе боль, но он собирается быстро, потому что знает, зачем ему все эти приготовления и потраченное время. Игла входит под кожу, юноша почти не вздрагивает. Ещё тёплая дурь начинает вливаться в настроенное на эйфорию тело и, затаившись, ждёт, пока вольётся все. Шприц отброшен в сторону, а жгут просто змейкой соскользнул с тощей руки. Из-за дозы больше обычной приятная нирвана пришла раньше и будто облаком окутала всё существо. Увиденное привозило в неописуемый восторг— каждая деталь казалась произведением искусства. Героин был его отдушиной и путём к почти неизведанному спокойствию в душе, которой была знакома лишь тряска из-за агрессии или трусости. Но затем пуховое одеяло спокойствия стало сжимать слишком сильно, оно будто тянуло и утягивало Макса с намёком, что ему нужно ещё больше покоя, ведь он так устал. Чувство глубокого сна кажется всепоглощающим, Максим отстранённо понял, что путь стал не таким, как раньше. Руки и ноги его не слушались, но краем сознания казались такими ненужными. Сознание поделилось на два — спокойное принятие всего среди иллюзорного восприятия блаженных ощущений. А другая яростно хотела жить и боялась — в итоге вышла любопытная картина. Страха Макс не ощущал, скорее боялось тело, потому что между ног стало влажно-тепло. Кокон одеяла скручивался сильнее, бессознательный страх вопил на разные лады, и вроде бы всё вокруг в несуществующем пространстве стало обретать смысл, как это всё было прервано зияющей чёрной пустотой. И тогда заветное желание Макса исполнилось — он был абсолютно один.