в долгу

на новый год в мондштадте принято молиться. ну, в мондштадте, конечно, по любому поводу молиться принято, но на новый год, оказалось, в два раза усерднее. розария тут уже несколько месяцев - в этом городе и в этом соборе, однако сёстры все ещё опекают ее, точно ей семь, а не семнадцать, и бегают вокруг, будто девушку только что из глухого леса привели. за эти пару месяцев розария, как бы ни старалась - а она не старалась никак, - не выучила ни одного песнопения. и ни одной молитвы, со всеми этими странными старыми словами, без запинок прочитать до сих пор не может. читала она хорошо, но в поселении, где росла, богов не почитали, так что нараспев во весь голос произносить слова, значение которых вряд ли кто-то помнит до сих пор, просто опыта не накопилось. зато барбара - белокурая малышка лет двенадцати, вечно снующая по церкви, что и без того словно только бесконечными молитвами да песнями общается, в предпраздничные дни выучила ещё столько же. за эти несколько месяцев розария обзавелась сомнительными связями и приставучими знакомыми, а ещё успела пару раз напиться с пареньком из местной знатной семьи, и паренёк этот - кейя - оказался интересным настолько, что она ещё не решила, к сомнительным или приставучим личностям его отнести. но за эти же пару месяцев розария принципиально не склонилась у алтаря. помолиться ей предлагали все - от сестёр постарше, до маленькой барбары и особенно суетливых прихожан. некоторые монахини грозились, что выгонят ее из храма, если она не будет достаточно прилежной, но поняли бесполезность угроз почти сразу. и даже кейя, когда узнал, как и почему она попала в церковь, в шутку предложил перед барбатосом покаяться. «взываю к направляющим нас ветрам, дайте мне сил встать и двигаться дальше, когда я паду. даруй мне мудрость отличить зло от добра, когда я потеряю вновь свой путь… эй, сестрица розария, подхватывай!» - с чистейшей искренностью говорил мальчишка ранвиндоров, пока единственный сощуренный глаз сиял издёвкой. «ну и глупые же у вас стишки» - отвечала розария, думая, стряхнуть ли пепел ему на руку. «даруй мне храбрость, когда я столкнусь с несправедливостью… ага, дурацкие. а что поделать? каков архонт, таковы и стишки.» «лично знакомы?» - монахиня вскинула ощипанную бровь. «не-ет, но судя по тому, что ты сказала - он тот ещё дурак!». к поэзии розария, однако, тяготеет, но это не поэзия, а из их уст - даже не молитва. так, дурацкие, глупые стишки, пустая трата букв и звуков. церковь сама по себе - огромная глупость, они одновременно приходят к этому выводу на свою четвёртую (кейя сказал юбилейную, хотя на вопрос, как давно четвёртая - юбилей, не ответил) попойку. за бутылкой чудом теплового вина, что они делят между собой и небом, на котором если не звёзды, то россыпь отраженных городских огней. «а я глупее даже этой церкви!» - кричит розария, стягивая с пояса глаз бога и кидая куда-то в новогоднюю ночь. «и правда! не нужны нам подачки от этих дурацких архонтов, правильно, роза? эх, вот был и у меня сейчас глаз бога! чтобы я его тоже выбросил!» - сложив ладони рупором, вторит ей кейя. пьяные скорее от дерущего горло мороза, чем горячащего кровь алкоголя, они смеются - смеётся кейя, розария, обнажая клык, улыбается уголком куб, - и хватают друг друга под локти, чтобы не свалиться с вершины собора, на котором сидят. когда от смеха рёбра начинает сдавливать, а глаз - жечь, мальчишка рагнвиндеров успокаивается. «прости, сестрица розария, рад был повидаться, но меня дома ждут!» - произносит кейя громко и уверенно, но с виной в голосе, закашлявшись. «ага, иди быстрее! братик, поди, переживает» - хмыкает в ответ роза совершенно - совсем ни капли - не разочаровано. она и не надеялась разделить праздник с кем-то, у кого кроме неё есть варианты. «да и тебя наверное в соборе обыскались. новый год через пару часов, а служительницы нет». «ну и пусть ищут, я тут ещё посижу. давай, лети, пока сама не столкнула» кейя кивает, как знатная дама присаживается в реверансе и, расправляя планер, прыгает прежде, чем рука в острых напёрстках дотягивается до него. уже в полном одиночестве розария достает сигарету - юбилейную, четвёртую за день, но не выкурив и половины спускается тоже. уж больно зябко без глаза бога в этой открытой блузе. потягивается, смотрит на подползающий к пальцам огонёк и тушит, прежде, чем войти в собор - нет желания выслушивать причитания сестёр. со скрипом отворяет большую дверь, все, видимо, замолкают, спиной заходит внутрь тёплой залы и оборачивается, намереваясь быстро куда-нибудь проскользнуть, минимально пересекаясь со служительницами и прочими шибко верующими. какого же ее удивление, когда взгляд собственных мутных глаз не находит кучу удивленно-хмурых. «и где все?» - спрашивает розария, опускаясь на одну скамейку справа от алтаря, и закидывая ноги на другую. сомнительная личность ушла праздновать с семьей, и даже приставучие в такой праздник бросили. ну и хвала архонтам - с удовольствием побудет одна. наконец-то. она закрывает глаза и, возможно, дремлет немного. просыпается, возможно, в следующем году, не имеет значения, в любом случае. но стоит поднять веки и окинуть взглядом помещение - ее глаз бога прямо на алтаре. «какое-то издевательство» - она тут же подходит ближе и крепит артефакт обратно к ремню. в целом, тоже не важно. идти куда-то не хочется и ей впервые нравится атмосфера собора - ночью, когда редкие белые хлопья беззвучно падают на витражи, а глаза будто застелены алкогольной, сонной, может быть, дымкой и на окнах не видно узоров, только цвета, как будто смазанные от липкого снега. с глазом бога тут становится душно, но это лучше, чем холодно, и она остаётся в компании алтаря, пока остальные сёстры, должно быть, на колядках. на новый год принято молиться, но розария из принципа не склонятся у алтаря. она не перед кем не собирается вставать на колени. архонты ни то, что не исключение, наоборот. ей, наверное, легче кого-то из них заставить склониться. «эй, бартабас, давай ка лучше потолкуем?» розария снимает каблуки и со скрипом съезжает по стене. «знаешь, я тебя не уважаю. и ты меня, видимо, тоже. я имею в виду, почему, раз у тебя была возможность помочь, ты позволил мне через это пройти?» говорит она, смотря вверх и улыбается, второй раз за день прийдя к выводу, что глупее церкви и верующих могут быть только люди, которые принимают благословления, хотя не просили. глаз бога снова сияет на своём месте. «ладно, забудь. это я позволила себе пройти через такое. я и тот мужик». мужик - имея в виду «отца», главаря банды. «а ведь, а, анемо архонт, тебе на несчастных людей вроде меня вообще плевать? глаз бога-то выдали крио. даже, получается, не твоя работа». в конечном счете - не важно. «когда замаливают грехи, пытаются оправдаться хорошими поступками? или у вас прощают просто так? как бы там ни было, заметь, я не молюсь. просто, новый год ведь. а ты задолжал мне чудес за все праздники в эти семнадцать лет. я ничего хорошего пока не сделала и для тебя точно не собираюсь. но… бред. позволь мне остаться здесь. я не хочу быть сестрой, проще вернуться к грязной работе. но тут есть еда и тёплые комнаты. сделай хоть что-то, давай. я заслужила». за дверью раздаются голоса и розария, сидящая на начищенном полу, вихрем вскакивает на ноги, не покачнувшись, и взбирается по лестнице над молельней. весёлые голоса, вспышки смеха, звучащие как взрывы фейерверков, хотя фейерверк розария не слышала, и складные песни звучали словно над ухом, хотя судя по шагам сестры были ещё на лестнице. «розария!» - малышка со снежной шапочкой на хвостиках и красными обветренным носом влетела через двери в пять раз больше себя самой. «розария, ты здесь?» «здесь». «мы принесли сладости с колядок!» - весело, вытягивая перед собой корзинку лепечет барбара, и в помещения, где всегда царит душащий запах ладана пробирается аромат мороза и имбиря. «и магистр варка хочет поговорить с тобой по поводу особенной работы… завтра. мы встретили его сейчас!» - уже с сомнением. варка предложил розарии особенную, «грязную» работу, в замещение хоров и собраний, позволив ее единственному желанию исполниться - но, в общем то, это не заслуга барбатоса или молитв.