По течению

— Что будем делать? — спрашивает Феликс. Хенджин хмурится. Откидывается прямо на траву, и Феликс повторяет за ним. Над ними — безоблачное звездное небо, целая бесконечная Вселенная, перед лицом которой легко почувствовать себя маленьким, незначительным. Хенджин этого не чувствует. Для него Вселенная — это Феликс, для которого он точно не незначителен. Знает это, хорошо знает. Потому что Феликс всегда делится с ним едой, всегда пускает первого в душ, когда у обоих уже нет сил, всегда с пониманием относится к его дурному настроению, когда все, что Хван может, — это бубнить на всех вокруг. Феликс рисует на запотевшем стекле в ванной смешные рожицы и оставляет на подушке милые записки, а еще, бывает, говорит за него с продавцами-консультантами, когда у Хенджина, опять же, дурное настроение и он может продавца сожрать с потрохами. Поэтому, наверное, на звезды он и не смотрит. Он поворачивает голову к Феликсу и считает веснушки на правой щеке. Он успел смыть макияж после фотосессии, Хван — нет, на нем до сих пор боевая раскраска, которую он сам находит чертовски возбуждающей. Но такие поползновения он сейчас считает непозволительными рядом с невинным-солнышком-Феликсом без макияжа… Что за глупости? Странные мысли лезут в голову, наверное, слишком устал. Не только и не столько от фотосессии, сколько от этих игр в прятки. Они притворяются, что вообще не вместе. Притворялись, если точнее, наверное, все давно знают, и это беспокоит Феликса. Он думает, что их будут осуждать за отношения, которые должны быть исключительно рабочими и товарищескими в их ситуации. Хенджин думает, что ему посрать. Пусть осуждают, обсуждают — хоть до хрипоты, пусть идут лесом, если им что-то не нравится, но он не отступится от отношений, к которым шел несколько лет. Он боялся, сбегал не раз, пока не взял яйца в кулак и не признался, и после такого шага чужие осуждения — плевое дело. — Как думаешь, они знают? — спрашивает Феликс, будто прочитав его мысли. — Думаю, они все давно поняли. А раз так, предлагаю перестать скрываться. Феликс поворачивает к нему голову. В его глазах читается искренний страх. Хван подозревает за этим взглядом какую-то драму, о которой Феликс никогда не говорил. Хенджин занимает вертикальное положение, и Феликс снова повторяет за ним. Хван обнимает его, целует в висок, больше не зная, как успокоить его. Он целует нежную щечку, гладит плечо, наконец целует в губы, пока их не видит никто — разве что звезды, безучастные к человеческим судьбам. Феликс весь вжимается в него, целуется нервно, сбивчиво. Хенджин вспоминает свои странные мыслишки о невинности Феликса без макияжа и своей сексуальности с ним, посмеивается про себя, валит Феликса на траву без зазрения совести и предлагает авантюру. — Хочешь? Здесь, сейчас? — Хочу здесь и сейчас ответ, что мы будем делать. И, противореча своим словам, тянется к губам Хвана, не давая вымолвить ни слова. Авантюра все-таки случается, и Хенджин жует апельсиновую жвачку, которую носит везде специально, чтобы можно было избавиться от раздражающего вкуса спермы. Рядом Феликс нервно оттирает руки салфетками. — Ты чего нервничаешь? — спрашивает Хван, надувая из жвачки пузырь. — Из-за группы. Скажи, что мы будем делать? — А. Да. Мы будем плыть по течению. — Просто плыть по течению? — Ты ведь не хочешь открыться перед ребятами. Хван знает, что он напряжен, несмотря на недавний оргазм. Он чувствует это, когда Феликс обнимает его со спины. Он чувствует это по дыханию и прикосновению носа к затылку. — Верно. Тогда это отличный план. План хреновый, Хенджину он не нравится, но по-другому Феликс не хочет, а значит… Должен же он как-то отплатить ему за то, что Феликс пускает его первым в душ, когда они оба без сил.