Согрей меня

Наши тела вы могли б отыскать по следам, если бы мы не забыли оставить следы. Холод пробивается сквозь, казалось, утепленную кефту. На окне давно уже рассеялись все ледяные узоры, да только вот ни теплый ветер, Зоей вызванный, ни кровь, что разогнала Тамара, все без толку; Ничто не способно обогреть его замерзшие пальцы, покрасневшие щеки и покрытые инеем ресницы. Длинные ресницы, очаровательно подчеркивающие хладный мрамор небесных сводов в его больших, с первого взгляда девственно-чистых глазах. Николай скользит ладонями вдоль своих плеч, как бы нарочно, поправляя и без того идеально сидящие рукава. На деле же он просто волнуется. Нервничает от одной только мысли о том, что собирается сотворить. То, что с таким трудом далось Алине Старковой он намеревается разрушить. Уничтожить все труды маленькой святой одним только легким жестом руки. Опустив руки на свои колени, он слушает, о чем говорят остальные, и в то же время не слушает их вовсе; пребывает где-то в себе, возвращаясь мыслями к тем чертовым тюрьмам в недрах Малого дворца раз за разом. Да и как о том можно не думать? Николай вздергивает голову, тем самым пытаясь выдернуть себя из оцепенения, встряхивает золотистыми волосами и дарит Зое очередную хитрющую улыбку, по которой становится понятно — перед ними все еще тот самый хитрый лис. Сколько времени потребовалось юной Старковой, чтобы запереть величайшую тьму в оковах? Она потратила всю себя на это, лишь бы гриши могли дышать спокойно и не бояться сделать шаг. Шаг вперед, навстречу своей судьбе. Тому, что так желанно им было на протяжении долгого времени. А теперь тот лис, что казался ей умным, намерен уничтожить все ее старания. Умный..был ли Николай умным, ерзая на стуле от нетерпения? Сгорая внутри, но промерзая снаружи? Вряд ли. Был ли умным, уклончиво избегая зрительного контакта с Зоей? Зоя поймет все. Поймет абсолютно любой промах, любой косой взгляд или искусанные губы. Зоя так часто пробовала их на вкус, что не приметить отказа и причины просто невозможно. Она так непозволительно часто оставалась рядом с ним ночами, пытаясь обогреть своим дыханием, своими поцелуями, своим телом. Упругим, красивым, но не вызывающим желания. Сколько усилий Николай прикладывал, чтобы не разочаровать одну из самых шикарных девиц? А в итоге влез туда, откуда ему явно не выбраться так легко и быстро, как, возможно, хочется. Ведь Зоя, с ее пылким нравом, стойким характером и умением получать все, что только возжелает..А возжелала она его. Эксцентричного царевича с ветром в голове; и ведь Зое всегда казалось, что она способна управлять абсолютно всем. И ветром в его непредсказуемом сознании в том числе. Но она оступилась, ошиблась и не поняла этого. Отсюда и посыпались все камни, все болезненно давящие на грудь ошибки и непонимание. Недоверие. Страх, что она, генерал второй армии, может выбрать неверную тактику. Сомнения измучили Зою, это было видно неприкрытым глазом. Но Николай ничего не пытался сделать. Все его мысли снова ускользали туда, в сторону пропахших страхом, болью и сыростью темниц, словно то, что сидело там, могло помочь юному королю. Досидеть собрание Триумвирата было еще большим мучением, нежели избегать Зою. На Зою, в общем-то, и наплевать было, пока она пребывает на стадии непонимания. Пусть. Поправив рукава, Николай объявляет заседание оконченным, едва сдерживая дрожь в голосе. Наконец-то. Наконец-то он может уйти. Скатиться во мрак своих собственных запретных желаний, утонуть и захлебнуться. Он уже захлебнулся единожды, и, видно, так и не сумел выбраться до конца. А пытался ли? Николай идет медленно: вроде и гонимый собственными демонами в глубине души он хочет сорваться на бег навстречу желанному, а с другой стороны он банально боится поддаться этому могильному холоду и окоченеть окончательно. Перед глазами у Александра рябит. Голова кружится, и все, о чем он мечтает ныне, это забыться. И больше никогда не просыпаться. Кто бы мог подумать, что Черный Еретик однажды достигнет состояния, в котором ему ничего кроме беспамятства ровным счетом и не нужно будет? Да вот же оно, его бесчисленное страдание. Мука, которой нет начала, а конца и подавно не видать. Глаза сами по себе слипаются, но уснуть он не сумеет. Бессонница. Александр с трудом передвигается, с трудом поднимает руку, закованную в гришейскую сталь. Нет, ему не больно. Скорее, мерзко от осознания ни жизни, ни смерти. Запертый где-то в междумирье, он не понимает, что теперь и как. Перед глазами лишь мрак. Нескончаемый мрак, но то — услада для кварцевых глаз. Он привык к тому, в чем заперт; привык к темноте, обволакивающей его. Если подданные царевича полагали, что заперев его в слепящей тьме, ему станет худо, то они еще более глупы, нежели Александру думалось до сего момента. Но ведь он не только в покое. Он — в бесконечно длинном колесе сансары, отданный своим многолетним страданиям на растерзание. И вот уж от кого, а от себя ему никуда не деться. Это, пожалуй, и будет самая тяжкая пытка — невозможность привычно закрыться за железными дверьми, убежав раз и навсегда. Где же он оступился? Где свернул не туда? Где ошибся, хотя, казалось, делал все исключительно верно? Он не знает. Живет на свете столько, сколько представлять дурно, и крутит, крутит, крутит, будто заевшую пластинку свои воспоминания раз за разом, старательно разбирая каждый момент до пугающего досконально. Дарклинг медленно ведет рукой вдоль стены, наталкиваясь пальцами на холодеющие пальцы, и без того замерзшие своим мраком, нащупывая камушки, неровностями выступающие вдоль, и все это знакомо ему до боли. Боли, от которой ему никуда не деться. Приходиться принимать не совсем заслуженные, но страдания. Принимать с гордо поднятой головой, что никогда не будет опущена под чужим давлением. И что, что дальше? А дальше только страх. И не его. Тут, в кромешной тьме обитают чужие переживания. Настолько пропитано ими это место, что Александр научился отличать одно от другого. Вон тот тошнотворно сладкий запах, это аромат сердцебитки, убившей изменившего ей парня. Она сдавила его сердце и его вырвало его остатками. Теперь девицу разрывает горе. А липкий, мерзопакостную вонь распространяющий амбре— запах предательства. Он предал свое государство, бросив собственные обеты к ногам хитрющего чудовища, коим была та девица, и оказался тут. Среди виновных и не виноватых. Контраст настолько яркий, аж дурно становится. Но ни один из этих запахов не может сравниться с тем, что ворвался в лабиринт коридоров. Живительный, желанный, в конце концов, что, черт возьми, он тут забыл? Александр способен узнать этот страх из тысячи иных. Морской бриз, топленое молоко, ромашки — что он делает? Маленький, глупый, наивный. Ему не место тут, среди кошмаров. Ему, чистому и непорочному. По крайней мере внешне кажется, будто это так. На самом деле до чистого и непорочного им одинаково далеко. Только Морозов способен это признать, а юный король - вряд ли. Шаг за шагом. Николай все ближе и ближе к своей заветной цели. И каждый новый шаг — медленней предыдущего. Сомнения? Страхи? Переживания? Неизвестно, что тормозит его больше всего прочего. Но он должен быть смелым. Должен, нет, обязан преодолеть свои преграды на пути к чему-то большему. Согреться не получится, если оттолкнуть от себя плед. — Какими судьбами, мой царь? Голос прошибает его похлеще, чем электрический ток. Мурашки скользят вдоль всего тела, оставляя после себя сладковато-морозное послевкусие. Николай ловит себя на мысли, что буквально мнется подле двери, сжимая ключ в кармане кефты. Шаг вперед — и обратного пути ему не обрести. А хочется ли? Александр внимательно наблюдает за каждым сомнительным жестом на миловидном личике. Ох, Николай Николай — совсем дитя. Кажется разумным, даже хитрым, будто лис, коим его вполне справедливо, как оказалось, нарекли, но в нем столько искренне детского, что становится смешно, как же этот ребенок всего лишь 20 лет от роду сумел достичь того, что имеет ныне? — Поговорить. Ланцов попросту не имеет права дрожать, будто девица, хотя хочется. Он берет себя в руки, выходя вперед, хоть и понимает прекрасно, чем это чревато. Вытаскивает ключ из кармана и делает вид, что не замечает жадного взгляда на нем. Он ли тут искушенный? В голове мелькает первичное сомнение, вызывающее легкую, благосклонную улыбку. Впрочем, она тут же улетучивается, стоит только вспомнить, что он намерен сделать в дальнейшем. Александр позволяет себе проявить чуть больше эмоций, чем следует. Он следит за тем, как отпирается заветный замок, и вместе с тем в пепел превращаются его кандалы. Что на уме у лиса? Что он собрался сделать? О чем поговорить? Ведь стоит только Еретику захотеть, теперь он легко сумеет уничтожить все, что так тщательно выстраивали уже давно знакомые ему люди. Так чего же добивается мальчишка? Чего хочет? Морозов ненавидит быть вне понимания ситуации, ненавидит, когда его водят за нос, и именно это сейчас происходит. Но он не спешит. Он подождет. Пока броня золотистая рухнет окончательно, и очаровательный король сам сдаст ему все свои намерения. — Ну говори, царевич. Слушаю тебя. Смелость куда-то разом уходит, оставляя после себя приторный вкус неловкости на языке. Гадкое, омерзительное послевкусие, вызывающее желание плюнуть на все и сбежать. Кварцевые глаза напротив подавляют, однако, все эти мысли. Теперь Николай выглядит загнанным в ловушку щенком, хотя должно быть с точностью до наоборот. Александр словно подавляет в нем все сомнения и панику, оставляя после себя только непомерное спокойствие и немое приглашение перестать бояться. Это..успокаивает? Пожалуй, так оно и есть. — Долгими вечерами становится..холодно. Это, пожалуй, единственная фраза, которую Николаю удалось из себя выдавить прежде, чем он достиг точки кипения. Морозов понимает все. А посему буквально расставляет руки, ближе к стене придвинувшись - благо, там была скамья, и сидел извечный страх Николая не на полу - и смотрит выжидающе. Мол, и чего ты ждешь, Коля? Ну же. Давай. Я знаю, как сильно ты этого жаждешь, так почему бы тебе не отставить свою гордость в сторону окончательно, хотя бы ради себя самого? И Николай делает этот шаг наперекор себе самому, да и всему прочему. Не так уверенно, как могло показаться, но он приближается к Дарклингу, и робеет лишь на миг. Он ничего не делает; будто хищник: ждет, пока жертва сама себя загонит в ловушку, добровольно закрыв за собой дверь. Юноша хочет выдавить из себя как можно больше сомнений, вывести Еретика на разговор, но вместо этого идет на перекор сам себе, осторожно опускаясь на чужие колени. Горячей волной жара незамедлительно обдает их обоих. Пока Николай пытается осознать до конца, что он только что сделал, Александр бесстыдно запускает руки под кефту чужую, по-свойски обхватив юношескую талию ладонями. Так уверенно, смело, зная — он хотел именно сего. Уверенности в том, что и его желают точно так же, как и он. Подбородок Морозов устраивает на плече Колином, глаза прикрывая. Ничего этот прежде такой зажатый на прикосновения ребенок ему не сделает. Дрожь пробивает Николая, стоит только начать трезво чувствовать. Чувствовать заветное тепло, которого ему так не хватает вечерами, проведенными в компании вина, Зои и кучи теплых одеял. Все это не сравнимо с тем, что он ощущает теперь, кутаясь в объятиях тьмы. Тьмы, приятно обволакивающей каждый сантиметр его кожи. Руки сами по себе скользят вдоль плеч и шеи, и он наконец ответно Александра обнимает, позволяя своим сомнениям, страхам и прочей чепухе отступить с позором. Ведь она была такой лишней все это время, такой лишней, не нужной и мешающей. — Тепло ли тебе теперь, мой царь? Бархатистый, шепчущий голос прямо над ухом выдергивает Николая из устоявшегося умиротворения. Обжигает, будто пожар в груди точно так же, как поцелуй. Первый, и такой...удивительно ласковый, коснувшийся его шеи. Александр улыбается. И невесомо целует его, оставляя влажные следы вверх, по направлению к уху. Такие простые, но такие бурные эмоции читаются в жестах Николая, что устоять просто нет сил. Устоять против того, чтобы не перехватить губами мочку, кусая ее. Дрожь. Мелкая, но ее достаточно, чтобы крепче сжать талию в руках, не давая Ланцову ускользнуть. Нет. Не теперь, когда он добровольно пришел, открывая множество возможностей. Если и хочется сбежать, то уже откровенно поздно. А хочется ли? Николай льнет ближе, голову вбок склоняя; чем больше он открыт и податлив, тем желанней становится. Знает, как любит Морозов этот сладкий контраст между доступностью и ломкой, а потому следует ему. Теперь черед отдачи, и Николай сжимает пропущенные меж пальцев темные пряди, пока губы их владельца исследуют нежную кожу. Поцелуй за поцелуем плавит его все сильнее; до тех пор, пока они не достигнут апогея, упираясь в ткань льненной рубахи. Как своеобразный вопрос: можно ли зайти еще дальше? Можно. Юноша двигается вперед, ведя плечами чуть в сторону т — ткань скользит вниз, обнажая плечо. Обратного пути точно нет, он только что собственноручно оборвал все пути к спасению. А было ли от чего спасать? Морозов целует более горячо. Более страстно, чувственно, стремясь довести очаровательного царевича до пика желания. Еще большего, чем теперешнее. Ладони щекочут талию, пробираясь под рубаху. Теперь он ощущает дрожь Николая еще больше. Дрожь, перемешавшуюся в одном бокале с безграничным желанием. В стороне, будучи лишними, оказывается и черный полушубок, и королевская кефта, а следом за ними в омуте страсти тонут и владельцы мешавшей ранее одежды. Они жадно целуются, игнорируя абсолютно все на свете. Целуются так, будто это - последняя их встреча, и более они никогда не увидятся. В голове у Николая ни остается ни единой мысли, и все, чего ему теперь хочется, это почувствовать заполненность. То желанное единство с мраком, и без того переполняющим его всего. Дарклинг кусает его плечи, оглаживает грудь, мягко перехватывает соски между пальцев, вызывая тем самым заветный всхлип, сорвавшийся с губ. В паху нестерпимо горячо, но он не гоним гормонами, и посему способен потерпеть еще чуть - чуть. Подождать, пока его царь сам не попросит прекратить сладостную пытку, в которой ему равных нет и не будет никогда. Правда, эти мысли довольно быстро уходят на задний план, стоит только Николаю толкнуться бедрами еще ближе. Манящими, упругими бедрами, на которые и опускаются умелые ладони, оглаживая каждый миллиметр. Сил остается не так уж и много, что уж говорить про скулящего на коленях Ланцова? Он так и просит всем своим видом взять его. Взять и не отпускать. Александр так и сделает. Правда, не так быстро: в голове у юноши стучит кровь, адреналин и желание, а у мужчины — разум. Не спеша, он приставляет пальцы к припухшим от частых поцелуев губам. Благо, объяснять, зачем не нужно. Николай, сгорающий в огне страсти, сам облизывает их, пропуская юркий язык меж пальцев в довесок к и без того пылкому желанию. Чтож, раз он так хочет, кто такой Александр, чтобы отказать? Слепящие ощущения накрывают одно за другим. Пальцы внутри двигаются все быстрее и быстрее, и все, чего желает в эти заветные мгновения Николай, это почувствовать что-то кроме них. И по развязным стонам, срывающимся с приоткрытого рта, его намерения видно даже лучше. Терпение терпением, да только даже у черного еретика оно не безгранично; Дарклинг удивительно ловко справляется с тесьмой на бриджах, шлепком прося Николая приподняться. Все остальное замирает в эти мгновения, поглощенные лишь стонами. Поцелуем перехватив губы чужие, Александр толкается во внутрь, выбивая из легких юношеских остатки воздуха. Пока Николай пытается жалобно заскулить от переизбытка эмоций, Морозов быстро - быстро двигается в нем, не давая контролировать ситуацию. Пусть захлебнется в своих же ощущениях. — Ведь этого ты хотел, мой царь? Этого желал, спускаясь в тайне от остальных туда, куда запретно соваться? Николай ничего не отвечает. Он слишком возбужден, слишком расплавлен, слишком..все слишком. Последние движения становятся более медленными и вязкими. С криком кончить ему не удается, зато с губ срывается заветное имя. Александр мягко гладит его по плечу. Николай лежит рядом, устроив голову на чужих коленях. Им обоим не нужно ничего говорить, абсолютно все понятно и без слов. Николай никуда не уйдет. Ему, в общем-то, плевать: потеряют ли его, будут ли искать? Не важно. Важно лишь то, что он сумел согреться. Этот запретный плод..сорван наконец, и плохого ничего в том юноша не видит. Льнет ближе к руке, что оглаживает линию его скулы, и поддается ей, подняв взор к кварцевым глазами над его собственными. Дарклинг. Смотрящий без желания навредить или растерзать. Не навредит. И не растерзает. Теперь оба знают. И больше не сомневаются.