Часть 1
18 октября 2021 г., 12:57
Глаза цикады, черепашья форма, да ноги как у паука. Перед людьми бежишь проворно, ни разу не казав лица. Сегодня на столе для пира, ты возлежишь на блюде смирно. Туда, где воля средь озёр и рек, сумеешь убежать иль нет? Воспевая краба, Ли Чжэнь-бай
Не Минцзюэ был зол. Бешенство клокотало в груди, стискивало виски привычным жгучим обручем и заставляло ци дергаться резкими всплесками. Будь здесь Сичэнь, он бы мягко-непреклонно положил руку на плечо, привычно сглаживая — как вспышку ярости, так и ситуацию… Будь здесь Сичень, у него тоже нашлись бы причины сурово свести брови и спрятать неизменную вежливую улыбку. Проклятая змеища Гуаншань! С лицемерными улыбочками поверх веера, с подчиненным, подошедшим с докладом так вовремя — как будто Не Минцзюэ пятнадцатилетний подросток, способный поверить, что это лишь совпадение. Принять за чистую монету, что Мэн Яо затерялся где-то: то ли в лагере золоченых лицемеров, то ли вовсе до него не добравшись — это Мэн Яо, способный хоть с гулем договориться, хоть найти поставщиков у гуя на рогах! Гуаншань его настолько за идиота держит, подсовывая под нос свиток, исписанный почерком его же личного помощника? Бешенство вскипало в венах, оседало на языке жгучим перцем — и Не Минцзюэ поспешил уйти. Не отказал себе в удовольствии сбить с ног угодливого лицемера, притащившего свиток, — и круто развернулся, пока искушение приложить и змеюку Гуаншаня не стало слишком сильным. Он смог бы сдержаться — слухи сильно приуменьшали его самоконтроль, — но волнение ци после такого еще долго не уляжется. Поэтому — идти. Зло, резко впечатывая сапоги в каменистую землю, позволяя ци вспыхивать, как пламени костра под ветром. Прочь из лагеря, полного фальшивой угодливости и лицемерия, пока еще кто-нибудь не подлил масла в огонь. Орден Цзинь — и так не слишком надежный союзник: не хотелось бы… создавать осложнения. Небольшой лесок на окраине лагеря пришелся как нельзя кстати. Пусть его еще не успели толком проверить после боя, пусть тело привычно начало двигаться плавно и бесшумно, как на охоте — пусть. Если он и встретит здесь вэньского недобитка, то его можно будет просто зарубить. В отличии от лживых золоченых тварей. Тихий вскрик заставил напрячься и потянуть саблю из ножен. Неужели и правда?.. Но вместо вэньского выкормыша из-за поваленного бревна вывалилась одна из тех самых золоченых тварей. С вэньским мечом в груди и именем Мэн Яо на губах. Мэн Яо не заметил пока главу Не. Досадливо цокнул, вытаскивая меч из груди своей жертвы и держа его чуть чуть в стороне, чтобы не заляпать одежду. Не Минцзюэ свел брови к переносице, невольно медля. Едва улегшийся гнев еще клокотал в груди, и не хотелось бы сорваться только из-за выродка Гуаншаня. Мэн Яо. Не ранен, на одежде ни капли крови. Не тварь, меняющая лица — уж своего помощника Не Минцзюэ изучил хорошо. Мэн Яо, прирезавший на его глазах человека из Ланьлин Цзинь, используя меч и технику фехтования Цишань Вэнь. Тяжкий, порыкивающий выдох сам собой сорвался с губ. Мало ему было Хуайсана! Развернулся Мэн Яо, быстрый, гибкий и ловкий, меньше чем за пять ударов сердца, перехватывая меч, готовясь атаковать. Или послать меч вперёд, напитав своей энергией, с чудовищной силой, отшвыривая от себя подкравшегося врага. Такое делали в бою люди ордена Вэнь, такое видел Мэн Яо. Не Минцзюэ лучше многих знал, насколько на самом деле хороша память его помощника. Единственного раза достаточно, чтоб случившееся в малейших подробностях навеки отпечаталось у того в памяти. А уж усердия повторять до полного освоения у Мэн Яо всегда было даже больше, чем нужно. Иначе выросший среди простолюдинов мальчишка никогда не стал бы настолько хорош в фехтовании, чтоб перенимать в свои безусые годы разные стили. И безошибочно применять, прямо посреди боя просчитывая движения. Следы, что он оставляет, удары, что он наносит. Чтоб все пришедшие расследовать смерть ланьлинца в один голос повторяли бы, что это был Вэнь. Чтоб сам ланьлинец не смог противопоставить ничего самому Мэн Яо, на лету перехватывающему меч то как саблю, то как клинок, то как копьё. Любой твари, меняющей лица, невозможно было бы натянуть лицо именно Мэн Яо. Кому угодно было бы сложно прикинуться им: он сам — череда масок. Потому в лицо Мэн Яо Не Минцзюэ не смотрел. Слишком много самоконтроля, слишком много помнит и быстро думает. Словно ему и в самом деле было мало Хуайсана! И слишком много Не Минцзюэ жил на передовой, готовясь атаковать даже раньше, чем увидит и осмыслит. Слишком умный. — Глава ордена Не? — Зыбко, смазано. Еще не решил, что в этой ситуации лучше: изумление, вызов, испуг?. Стоит ли виновато уронить меч под ноги или все же атаковать. — Мэн Яо, — имя упало тяжело, такими же гранитными валунами, как те, которые давили на виски, предвещая будущую головную боль. Сабля качнулась, не переходя однозначно в атакующую позицию, но обозначая готовность. Не думай, что сможешь победить меня в схватке, Мэн Яо. Мы не виделись несколько месяцев, ты однозначно выучил несколько новых трюков — но я слишком хорошо тебя знаю. Смазанность истаяла туманом, оголяя испуг. Искренний, граничащий с ужасом и отчаяньем, когда державший себя в руках человек теряет остатки самообладания. Зазвенела сталь меча, откинутого быстро и решительно. Чужой меч — не помощник в бою, по крайней мере, в бою с противником уровня самого Не Минцзюэ. Вместе с ним отброшено были ледяное самообладание, расчётливость марионеточника, ведущего бой с тем, кто уже мёртв, но ещё этого не знает. И всё сосредоточие спокойного превосходства тоже растаяло, как туман поутру. Яростный гнев бывшего господина прижал гибкую спину Мэн Яо к земле, размазывая его. — Глава Ордена Не! Глава Ордена Не! Прошу, погодите, погодите! Я могу все объяснить! И пополз. По земле, пачкая столь бережно хранимые чистыми одежды. Мэн Яо так ревностно оберегал её от чужой крови, но мгновенно распластался по грязи перед Не Минцзюэ. И тщательно пряча глаза, их выражение, не давая разглядеть их низко склонённой головой. А в глазах Мэн Яо, уверен Не Минцзюэ, сейчас и ранее — прямой портал в Диюй, мост Найхэ со всей делегацией чиновников самого высокого ранга. Слова Мэн Яо посыпались горохом — торопливые, взволнованные и сбивающиеся. Как будто и в самом деле испуган, словно нет ничего важнее, чем убедить сейчас Не Минцзюэ: у него действительно не было выбора, повергнуть командира, который присваивал его планы, можно было только так… Смешно. У Мэн Яо не было другого выбора. У того самого Мэн Яо, вместе с которым они составляли планы наступления и обсуждали тактические хитрости. Который из любого тупика находил минимум два пути и еще несколько запасных вариантов. Который пытается убедить в своей забитости и беспомощности Не Минцзюэ — совсем как тогда, в самом начале. Неужели он и правда считал, что глава ордена назначил его своим помощником только в порыве эмоций? Вдвойне смешно. И немного противно. Даже встряхнуть Яо за шиворот вышло как-то без огонька — будто это разочарование пригасило недавнее бешенство, плеснуло на угли затхлой и тинистой болотной водой. Не Минцзюэ никогда не ставил Мэн Яо в вину его происхождение, но сейчас невольно подумалось, что Гуаншань там испортил гораздо больше, чем бордельная певичка. Не стоило отпускать Яо в Ланьлин Цзинь. Но и сожалеть о прошлом не было смысла. Минцзюэ оттолкнул бывшего помощника, убрал саблю в ножны привычным движением. Развернулся. — Я тебя не трону. Сам пойдешь к своему отцу и расскажешь ему. В конце концов, Мэн Яо больше не его человек. Пусть Гуаншань сам разбирается с последствиями своих поступков. Ещё бы Мэн Яо его слушал. Да Небо, этот засранец умудрялся спорить с ним, будучи его помощником, едва-едва получившим место, когда еще не сменил дешёвые драные одежды и оружие, взятое с поля боя, да и то — одно название! И всё равно спорил, если считал, что легендарный уже Чифэн-цзунь или что-то не учёл, или ошибается, или просто поступает не так, как выгоднее. От Не Минцзюэ шарахались и свои. Огненный темперамент, бешеные повадки, нежелание разжёвывать очевидное дуракам — отлично отпугивает, как и высокий статус главы ордена. Мэн Яо было восхитительно на это плевать. На словах он был неотступно почтителен и вежлив, но всегда оставался уверен в собственной правоте. По сути, в которой считал себя правым. И чаще всего правым Мэн Яо и оказывался; не боялся, казалось, ни Неба, ни Диюйя, ни самого Не Минцзюэ. За это тот его уважал. За это тот его ненавидел сейчас до подступившей к горлу дурной крови. Продолжавшего оправдываться. Убеждавшего, что у него нет другого выбора. Врущего в лицо и то ли не замечающего, то ли не считающего нужным это прятать — впивающегося пальцами правой руки в землю. Комья земли крошились в сильных пальцах. Ловких и умелых, измазанных в жирной грязи, как и одежда. Мэн Яо наконец поднял взгляд на Не Минцзюэ: пустой, зеркальный, неискренний, молящий о помощи. Мэн Яо никогда не умел просить о помощи. Они провели бок о бок столько времени, столько боёв, в конце концов, Мэн Яо вырос из мальчика в юношу у него на глазах! Когда стоило, засранец никогда не просил о помощи, даже если действительно в ней нуждался. А не когда что-то придумал, и просьба неискренна, лишь один из способов добится цели. Мэн Яо отказывался сдаваться. Как всегда. — Чифэн-цзунь, я не могу сдаться. Я зашел уже слишком далеко. — Если ты сказал правду, смерть в наказание тебе не грозит. — Внутри снова плеснуло глухим раздражением. Как ему это все надоело. Война, невозможность хоть на миг ослабить бдительность, бешеный мальчишка Цзян со своим потерявшим последнее подобие разума некромантом, готовые вцепиться в глотку чуть ли не всему миру, двуличная тварь Гуаншань, который с радостью продал бы всех Вэнь Жоханю, если бы был уверен, что его не сожрут следующим. Собственные бойцы, похоже, считавшие Чифэн-цзюня нерушимым и неподверженным усталости… Теперь еще и Яо. Минцзюэ в кои веки не хотелось влезать в чужие проблемы. Особенно в проблемы, которые Мэн Яо и без его участия мог отлично решить. Но вместо этого тот почему-то начал разводить интриги, прикидываться беспомощным, ползать на коленях, вымаливая милость, и резать соклановцев. «Посылает на верную гибель» он Мэн Яо, ха! Он грел этого черепашьего сына на собственной груди достаточно долго, чтоб начать понимать ход его мыслей. Представить всё случившиеся как есть — и рассказать как тот мешал победам Ланьлин Цзинь, про то, что вместо пользы эта тварь, а не командир, приносила вред и подняла руки пусть на ублюдка, но всё-таки сына Гуаншаня. Убьют его, как же. Впрочем, может, Мэн Яо хотел убедиться в том, что в ордене его не принимут, и хотел сразу оказаться поближе к отцу. Там, несомненно, Гуаншань оценит его таланты — Минцзюэ вообще не представлял человека, который не смог бы оценить Мэн Яо, — и оставит вдали от войны, крови, опасности. Всего того, к чему мальчишку не готовили. Так почему же он не предстанет лицом к лицу с последствиями всего того что он натворил? Зачем опять прикидывается перед Не Минцзюэ? Обруч гнева и боли сжал виски сильнее, обещая обернуться недельной мигренью. — Вставай. Взгляд коленнопреклонного Яо блеснул не алой яростью, не таёной злобой — чистым плавленым золотом. — Глава Ордена Не. — И каждое выражение, каждая эмоция полнилась у Мэн Яо юношеской энергией, чистой ци, бурлящей, негодующей, звенящей от нежданной свободы. — Я недостоин твоей милости. А вот удар вышел чистым, словно нанесённым в состоянии просветления, а не возбуждением, что аж ци за пять шагов чувствуется. Не Минцзюэ от толчка ладонью, безобидного с виду — просто измазанная землёй ладонь способного, но слишком поздно начавшего совершенствоваться заклинателя, — отнесло на десяток шагов, впечатало в дерево, выбивая воздух из лёгких. Мэн Яо не был ему противником в честном бою. Мэн Яо был одним из немногих, если не единственным из заклинателей младше Минцзюэ кто действительно мог противостоять ему. — Ведь это такая милость — сдохнуть в подвалах башни Кои в разгар войны! Ведь покушение на родство с самим Цзинь Гуаншанем — такая клевета на честное имя главы клана, на его жену, — слова рвались из Мэн Яо птицами, исполинскими чёрными грифами, стыли клокотанием в горле. Старая ненависть, старое смирение, готовность к любой боли и унижениям, ненависть к крутым лестницам, тени под ресницами. — И на воинские заслуги, и на всю ту работу, на всё, что останется после меня… если останется! Ведь кто заступится, кто спросит за сироту, чью мать дОлжно полоскать с молчаливого одобрения всех? За всё то, что я есть, за всё то, что я делаю, за всё, что пытаюсь сделать для ценного мне! И каждый шаг Мэн Яо ломал траву под его ногами. Рвал, как у могущественного заклинателя, отпустившего контроль. Или как у мальчишки, что наконец перестал скрываться. Не Минцзюэ с тоской подумал, что, будь на его месте Сичэнь, он бы нашел нужные слова. Глава Лань вообще отлично справлялся хоть с чужим гневом, хоть с болью. Будь на месте Мэн Яо Хуайсан, сам Минцзюэ понимал бы, как себя вести. Хуайсан никогда не стеснялся ныть, жаловаться и просить помощи старших товарищей. Что делать с Мэн Яо, Не Минцзюэ не знал. Особенно с Мэн Яо, мышцы которого застыли, как у марионеток Вэй Усяня — как когда-то застыло посмертной маской лицо отца над осыпающейся осколками саблей. Искажение ци проходило по-разному: у кого-то — набирало силу и ярость постепенно, у кого-то — вспыхивало во всю мощь почти сразу, после нескольких мяо такого вот мертвенного паралича… Окутанная ци ладонь впечаталась в грудь Мэн Яо прежде, чем Минцзюэ успел подумать. Прежде, чем вспомнил, что Мэн Яо носил саблю слишком недолго и не мог страдать клановым недугом Не. Ци сорвалась с пальцев, наверняка прошлась по телу Мэн Яо жгучей волной — это всегда шокирующе, когда вот так, резко и без подготовки. Зато достаточно, чтобы встряхнуть застывшие в спазме меридианы и не дать пойти в разнос ядру. Сначала Минцзюэ показалось, что Мэн Яо сейчас расплачется. У того скривилось лицо, мелькнуло то самое выражение — беззащитное. Некрасивое, искреннее, ранимое, то, что появлялось, когда упоминали его мать, когда они только-только познакомились, и пропадало, стоило тому взять себя в руки. Не расплакался. Заорал, беззвучно, яростно рванул рукав. Сначала показалось — запястье. «Зачем, — мелькнула мысль, — как будто он пытается убить себя». Тело само рванулось остановить, дурак, какой дурак, Мэн Яо, стой — и потому только Минцзюэ попался. Струна захлестнула горло, острая, вся в крови самого Мэн Яо. Ланьская, те так хранят свои смертельные струны: тайная техника одной из предыдущих глав Лань. Где только увидел он это, как смог повторить, вот же… Непрошенную гордость смыла опаска. Глаза у Яо были те же: злые, горящие, безумные, словно у голодного призрака. Минцзюэ прижался спиной к дереву под натяжением струны, режущей горло над воротником. Хотел бы Мэн Яо его убить — уже убил бы, щекотало внутри понимание. По шее не текло крови. Его даже не ранили, кровь со струны — кровь Мэн Яо, щедро пропитывающая его рукав. Но готовы убить. От осознания в голове было звеняще пусто. — Он читал твоё письмо, я ждал под дверью, и я так… — Свистящий шепот над ухом: Мэн Яо был слишком близко, почти навалился, держа в дрожащих пальцах звенящую струну. — Так не удивлён был. Поэтому меня не убили, понимаете, глава Не? Поэтому я ещё жив: потому что я никто, потому что ваше письмо говорило, что от меня вы избавились, как от не особо нужного помощника, иначе это в глазах отца не выглядело… А если я приду, глава Не, если я приду и это расскажу — о, это будет такое решение всех проблем! В хриплом клёкоте надорванного смеха Мэн Яо не зашёлся. Взял себя в руки, спрятал горящий взгляд за мутной поволокой, отошёл на шаг назад, давая Не Минцзюэ с сипом втянуть слишком плотный воздух, самому надрезая себе горло неослабшей струной. Всего лишь кожа. — Я отвечу на все ваши вопросы, глава Не. Когда решу другую насущную проблему, — поклонился Мэн Яо вежливо и почтительно. Не опуская руки со струной, чтоб ненароком не лишить Не Минцзюэ головы. Минцзюэ сглотнул, тщетно пытаясь смочить пересохшее горло. Мыслей не было — растворились, были сожраны слепящим осознанием возможной смерти. Чужой властью над ним — властью, которая не была ни игрой, ни случайностью. Мэн Яо держал струну у его горла, готовый убить, но отчего-то не спешил это сделать, кланяющийся почти издевательски вежливо. От этого кровь быстрее бежала по жилам, а губы сохли от слишком быстрого и рваного дыхания. Мэн Яо с глазами, полными расплавленного золота, Мэн Яо с гневно заострившимися чертами лица, Мэн Яо, прижавший главу клана Не к дереву в смертельном захвате… Мэн Яо, дыхание которого почти оседало на губах — так он был близко — и колкими искрами скатывалось вниз по позвоночнику. Мэн Яо, который разжал окровавленные пальцы, ослабляя струну, позволяя ей стечь с горла, как ручной змее. Как давно привычному оружию. Он усмехнулся уголком рта так, что у Минцзюэ невольно екнуло в животе. Метнулся прочь — быстро, почти бесшумно. Даже не понять, проскользил между деревьями так или все же бросил на воздух какой припрятанный в рукаве клинок. Скрылся, прозмеился между тенями, словно и сам становясь одной и них. И захочешь догнать — запутаешься. Не Минцзюэ облизнул пересохшие губы. С трудом, будто преодолевая сопротивление онемевшего тела, поднял руку. Коснулся пальцами следа от струны на горле, поморщился — придется или прятать, или придумывать объяснения. В ушах все еще звучало «я отвечу на все ваши вопросы», язык жгло почти сорвавшееся в ответ «буду ждать, Мэн Яо». В паху тянуло тяжким и непрошенным возбуждением — непонятным, резким и до отвращения медленно стихающим. Не то чтобы Не Минцзюэ хотел знать о себе это. Боги, он в таком дерьме.***
В не меньшем дерьме Не Минцзюэ встречает боль много дней спустя. Попался на вылазке, пойман, избит, притащен в Безночный город. Наконец-то ход войны начал ломаться в их сторону: некромант с его саморазрастающейся армией, не требующей фуража и отдыха, убийство лучшего стратега Вэней, сам Не Минцзюэ, наконец, поймавший ритм бешеной пляски барабанов войны. И всё прахом. Слишком хорошо он понимает, что уже мёртв. Безночный город. Вэнь Жохань. Чудовищно сильный, с которым Не Минцзюэ не справиться в бою, даже будучи здоровым и полным сил, — он уже убедился в этом в стычке. Уже ощутил на себе почти пугающую разницу в уровне. Ощущение близкой смерти знакомо щекочет нервы — и стоит ли удивляться, что рядом снова Мэн Яо? Мэн Яо, как сквозь землю провалившийся после той короткой стычки в приграничном лесу, о котором не было ни вестей, ни слухов — и которого не искали, даже не пытались искать. Минцзюэ следил, пусть и не столь пристально, как за полями сражений. Но… сказанное Яо тогда невольно запомнилось. Фантомно саднило где-то внутри, как давно зажившая царапина на горле. Не Минцзюэ не понимал, как можно — так. Втаптывать в грязь изворотливого, умного и готового действовать на грани и за гранью возможностей заклинателя, уже проверенного, уже оцененного по достоинству главой другого клана. Не понимал, но с отвращением должен был признать: Мэн Яо не ошибся. Его не пытались искать, никто не говорил об исчезнувшем сыне Гуаншаня… даже об убитом Вэнями талантливом стратеге не говорили, будь то сам Яо или же прирезанный им офицер. Даже пропажа Мэн Яо не обсуждалась, хотя сбеги тот так из лагеря Не — Минцзюэ разослал бы отряды. Слишком хорошо он представлял, на что способен его помощник. Тот самый Мэн Яо, который стоял сейчас рядом с Вэнь Жоханем. Не на коленях стоял, и это демонстрировало его статус куда нагляднее, чем два хирургически точных росчерка на шеях захваченных вместе с Не Минцзюэ солдат. — Еще кто-нибудь хочет высказаться? — Вежливая улыбка и почти ласковый голос. Два трупа у ног — впору порадоваться: им, в отличие от главы Не, пыточная не грозит — и ни единого пятнышка на одежде. Ни единой тени на лице — взгляд почти скучающий, а не текущий плавленым золотом, как в прошлый раз. Не Минцзюэ обводит это лицо взглядом — серьезное и внимательное, непривычно юное, как будто цвета Вэней содрали с Мэн Яо лет эдак пять. Губы сами собой кривятся в усмешке. — Пес из клана Вэнь. Издевательски-спокойно. Не Минцзюэ знает, что уже труп — но хочет смерть на своих условиях. Яо не сорвется, о нет — но он сам только что озвучил правила. Пусть не росчерк меча по горлу, но если он хотя бы подойдет взглянуть ближе — это будет шанс. Тело наливалось знакомой тяжестью. Знакомое, послушное тело, готовое что есть силы сжаться и распрямиться в смертельно опасном рывке, мощное, сильное, гибкое. Живое и отчаянное, жаждущее жить — но рассудок в очередной раз оказывается сильнее. В огромном зале стоит только Мэн Яо. Чудовище в человеческом обличье сидит на троне, кривя юное лицо, могучие и сильные заклинатели распластаны на коленях перед ним: приближаются ничком, так же отползают. И Вэнь Жохань даже не приказывает Мэн Яо, слишком знакомо уверенный в нём. Кислая горечь оседает на языке. Вот так они сами, он и Гуаншань, отдали врагу Мэн Яо. Тот, кого не искали, забыли, не заметили — второе лицо клана Вэнь. Всего год — и никогда не бывший глупым Жохань оценил истинную жемчужину. Из мутных вод, из тяжёлых глубин Юнпина, из марева дешёвых, слишком приторных, вездесущих бордельных благовоний, затопленных крестьянских полей и узких улочек, полных гомона и сточных вод — исполнительный, умный, понятливый. Верный. Лучше бы вместо того письма Не Минцзюэ на месте бы свернул тонкую шею мальчишки Мэн, поднятого из грязи. Некоторых тварей надо убивать до того, как те заматереют, до того, как успеешь привязаться. До того, как те изящным движением руки распахнут драгоценную коробку, легко и привычно беря на руки самую суть. Саблю Не Минцзюэ. Басю. Он понял это ещё до того, как увидел клинок, — ци отозвалась звоном в меридианах, сабля запела в чужой ладони. — Глава Ордена Не, не желаете ли взглянуть? Рывок на коленях удалось сдержать, истошный крик — нет. — Пошел прочь, сейчас же! Мягкая улыбка, небрежность движений, привычка, с которой Мэн Яо держал клинок — всё выдавало, насколько на самом деле они были близки. Каждый раз, когда слуг не было, только заклинатели на вылазке; когда Яо помогал Минцзюэ с купанием и волосами, с саблей, когда тащил в лазарет, когда сидел ночами над картами. Когда был ближе, чем заклинатели других кланов могли представить, протирал клинок — как касался и сейчас, небрежно растягивая дикие, нереальные слова, проходящие мимо сознания. Когда рукоять Бася послушно лежала в его руке. — Глава Ордена Не, я ведь уже не раз держал Басю в прошлом, — насмешливо, издевательски-ласково. Как будто того, что Бася не бьется в его руках, пытаясь покарать недостойного, недостаточно. — Вам не кажется, что уже поздновато неистовствовать? — Убери свои руки! В груди знакомо вскипело — та самая ярость, чуть притихшая после проигранного боя, приглушенная пеленой близкой смерти. Ярость, дававшая силы и делавшая удары главы Не поистине сокрушительными. Выдержать их могли немногие — Вэнь Жохань да, но Вэнь Сюй уже нет. — Первоклассное оружие. — Пальцы почти непристойно прошлись вдоль клинка, обрисовали гравировку. — Но все же сабле вашего отца уступает. Как думаете, сколько ударов понадобится главе ордена Вэнь, чтобы сломать ее? Меньше удара сердца на понимание, что именно прозвучало. Взвихрившиеся в памяти образы: ломающаяся сабля, застывший в параличе осознания отец, выламывающее его искажение ци, застывший в почти таком же параличе Мэн Яо — нужно было тогда бить всерьез, насмерть, он не успел бы увернуться… Меньше удара сердца — и рванувшее распрямившейся пружиной тело. Послушное, тренированное тело одного из сильнейших бойцов и заклинателей. Не Минцзюэ, который был серьезным противником даже без ци, и не переставал им быть оттого, что его немного потрепали. Дотянуться, достать, смять это горло в пальцах! Рвануть, вырывая кадык, выхватить Басю из чужих рук — если ломаться, то не как отец, а в бою, одновременно с саблей. Достать, достать эту лживую тварь и, может быть, даже чудовище на троне!.. То даже дёрнулось встать, но Яо был быстрее. Он сбил Не Минцзюэ с ног, с видимым удовольствием приложил ещё раз — не будь так больно, не будь они по разные стороны, не убей Мэн Яо людей Минцзюэ, это даже вызывало бы заслуженную гордость — и прижал к полу. Ногой на грудь, мечом в шею, так, что кровь вскипела, перебивая гнев и ярость, встала в горле, встала застарелым, выпестованным и сдерживаемым лишь волей желанием. Сбить меч, разбивая металл голой ладонью, прижать к полу уже Мэн Яо — с гневным рыком, стряхивая с ладони осколки клинка. Что может быть проще, чем разбить чужой меч у своего горла? Выбить дух. Разорвать предателя. Прижать его к полу всем весом, впиться зубами, почувствовать его кровь на губах, разве может быть смерть слаще? С Яо его стащили безжалостно, отрывая плоть от плоти, взгляд от взгляда широко распахнутых, яростных, злых, искренних глаз — всего того, чего Не Минцзюэ мог желать, от смерти. Вэнь Жоханя в свою смерть Не Минцзюэ не хотел. Он умудрился забыть о его давящем присутствии, слишком сосредоточившись на Мэн Яо, словно мир разом потонул в золоте. Нога Вэнь Жоханя на груди не вызывала ничего, кроме отвращения. Словно мысль порвать не то горло зубами было слишком… никак. Гулкий смех «Никчёмник» заполнил зал, опрокинул ничком стоявших на коленях слуг? Стражников? Вэнь Жохань спас Мэн Яо, он поддевал его, блаженно принимая угодливо вторящие улыбки, не требовал пасть ниц и поклоняться ему, как императору. Мэн Яо взлетел высоко и недостижимо, как белейший и чистейший журавль, но смерти в этом зале Не Минцзюэ по-прежнему желал им обоим. — Верно. Это сделал он. Глава ордена, вы желаете собственноручно зарезать своего врага прямо сейчас или отвести его в Огненный Дворец? Если позволите, я бы предложил доставить его в Огненный Дворец. «Я ещё жив, — хотелось выплюнуть Минцзюэ, — я жив, и, если не умру прямо тут, вы подохнете, даже если от меня не останется ничего, что может стать лютым мертвецом. Я перерожусь злым призраком — помнишь, Яо, когда-то давно мы гоняли таких в перерывах между сражениями?» После кровавой брани мир полнился тёмной энергией. Трупы вставали: умереть и остаться в могиле было недостижимой мечтой, и заклинатели, отступая от сражений, мчались помогать людям. Зачищать погосты, упокаивать переродков, призраков, духов, жадных до чужой плоти и души. Помнишь, Яо, как старая Не Мэйхуань травила байки о тех Не, кого не удержат детские ритуалы, о тех, кто всё равно встанет, пропитавшись злобой и яростью, ведомый неутолимыми, злыми, плотскими чувствами? Не Минцзюэ встанет, он понимал это, попираемый Вэнь Жоханем, как никогда отчётливо. Он не сможет упокоиться, не уйдёт на перерождение. Он вернётся так, что о нём, даже забыв, вспомнят снова. — Какой смысл еще больше пачкать пол уже полудохлым? — Нога в изящном сапоге надавила чуть сильнее, заставляя задыхаться от клокочущей в горле крови и веса на груди. — У главы Ордена Не крепкое тело, — небрежно, как будто несколько мгновений назад этот самый глава не пытался перегрызть — почти успешно! — горло Мэн Яо. — Пара-тройка дней отдыха могут восстановить его силы. Медленная, мучительная, растянутая, как все сильнее сжимающее горло удушье, смерть… Останься у Не Минцзюэ хоть какие-то силы, он бы хрипло рассмеялся. Говорят, Вэй Усянь обещал Вэнь Чао выползти из-за смертной черты самой страшной тварью. И Вэнь Чао даже поверил — потому и скинул свою жертву на Луаньцзан, с которого не возвращались ни живые, ни мертвые. Вэй Усянь вернулся. Как и обещал — той еще тварью, не живой и не мертвой, пошедшей по следу Вэнь Чао с упорством могущественной нечисти. Так что Огненный дворец — это прекрасно. Чем мучительнее смерть, тем быстрее получится восстать, пробить ограждающие ритуалы. Пара-тройка дней отдыха… да, он протянет долго. Достаточно долго, чтобы потом хватило сил сделать своей добычей Вэнь Жоханя. — Делай что хочешь. — Равнодушный голос, чуть сместившаяся стопа на груди — то ли пожал плечами, то ли собирался шагнуть в сторону, окончательно отдавая Мэн Яо главу клана Не. — Слушаюсь, — привычно мягко, привычно вежливо — не угодливо, нет! Так похоже на Сичэня, что, даже почти теряя сознание, Не Минцзюэ не мог не скривиться. А потом в воздухе блеснуло — так знакомо, хищно, послушно. Как прирученная змея, как смертельная струна клана Лань, испившая крови владельца раньше, чем впиться во врага. Блеснуло — и обвило шею Вэнь Жоханя. Не Минцзюэ решил бы, что ему чудится: предсмертный бред или видения из-за нехватки воздуха. Но кровь плеснула щедро, широкой горячей волной — на грудь, на лицо, чудом не залив и так с трудом удерживаемые открытыми глаза. Дымящаяся от жара в холодном воздухе тронного зала. Минцзюэ сморгнул, пытаясь вернусь себе ясность если не сознания, то хотя бы зрения. Через силу облизнул губы. Клокотнул собственной кровью в горле, силясь сплюнуть. Вцепился взглядом в Мэн Яо, рукав которого знакомо расцветило алыми пятнами. Тело Вэнь Жоханя простояло ещё почти полминуты, дёргая руками, покачнулось, прежде чем упасть. Как безголовая курица, подумал Не Минцзюэ, ощущая как зудит фантомная, давно зажившая царапина от струны на шее. Как бы не от той же самой струны. Он был почти полностью уверен, что встать Вэнь Жохань не сможет никем. К своим желаниям и делам Мэн Яо всегда подходил со всей ответственностью и тщанием. Вникая во все нюансы порой настолько дотошно, что даже самому Минцзюэ было смешно. Теперь смешно не было. Мир милосердно погас, не дав поймать на прощание ледяной взгляд Мэн Яо, только что убившего единственного бессмертного заклинателя их времени. Остановившего войну. Сознание вернулось разом, а вот восприятие запаздывало. Или же его глушило выламывающей все тело болью пополам со слабостью. Открыть глаза казалось непосильной задачей; звуки заглушал противный звон в ушах — верный признак кровопотери. Омерзительно медленно, почти десяток натужных ударов сердца спустя, сквозь этот звон начало пробиваться хоть что-то. Шелест листьев. Весомые, натужные шаги тяжело нагруженного человека. Размеренное дыхание рядом. Собственная рука, заброшенная на шею Мэн Яо. Минцзюэ усилием воли все же разодрал ресницы, слипшиеся от крови. Даже мимолетного взгляда хватило, чтобы понять: они не во дворце и даже не в Безночном городе. Как Яо вообще умудрился выволочь его наружу, не попавшись ни патрулям, ни слишком активным лизоблюдам? Разве что выдал за труп: вид у него наверняка соответствовал… — Голову забрал? Ответа не дождался. Относительно согласное мычание — Яо берёг дыхание, с трудом переставлял ноги, натужно таща свою нелёгкую ношу. Прислушавшись к себе, всего тридцать ударов сердца спустя, Не Минцзюэ почувствовал Басю. Её алая ярость билась на бедре Мэн Яо, вздрагивала при каждом шаге и изредка скребла ножнами по земле. Вместе с клинком Не Минцзюэ был тяжелее Яо почти вдвое. В отличие от него с Басей, голову Вэнь Жоханя можно было класть в цянькунь — мало что на свете могло служить лучшим доказательством… Доказательством окончания войны? Того, что Яо был на их стороне? Или переметнулся, поняв, что проигрывает? «Делай что хочешь». «Я отвечу на все вопросы». Струна, намокший от крови рукав. Бася, царапающая землю. Сердце самого Минцзюэ, бьющееся в живой груди. Все кусочки картинки были у него в руках, но голова немилосердно раскалывалась. Второй раз сознание уплывало, размываясь по краям зрения с каждым чужим шагом. С шарканьем ножен. С привкусом гари в воздухе. Победа пахла отчаяньем, застарелым потом, пеплом, кружащимся в воздухе Безночного Города. Хотелось спросить — о многом, обо всем. Хотелось выдохнуть с силой, вытереть рот рукавом, избавляясь от призрачного жжения крови Вэнь Жоханя на губах. Запрокинуть голову, закрыть глаза и дать себе постоять так — никуда не спеша, не сжимая рукоять Баси. Просто быть. Сил едва-едва хватало на то, чтобы хоть как-то шевелить ногами, не позволяя себе совсем уж свисать с плеча Мэн Яо. — Дай… саблю. Пусть он сейчас едва стоит на ногах — но клан Не недаром держался именно за сабли, несмотря ни на какие искажения. Яростные духом, они были куда более своевольными, чем мечи прочих кланов. Они могли вытащить полумертвого заклинателя там, где мечу останется только выпасть из бессильно разжавшихся пальцев. Басю он не уронит. И ему упасть Бася тоже не даст. Мэн Яо его не послушал. Даже с ритма не сбился! Шаг, шаг, вдох, шаг, шарк. Покачивание, грозящее укачать ослабевшего от потери крови Не Минцзюэ, усилить головную боль и растрясти остатки ци. Зато оно позволяло Мэн Яо нести ношу больше собственного веса, было сродни медитации. Достигался этот навык трудом и практикой, а значит, было только вопросом времени, когда кто-нибудь вроде Яо его постигнет. — Саблю! В раздражённом вздохе, чуть более громком, чем предыдущий, в ответ на требовательность и отзвуки его гнева прозвучало усталое: «Как же ты меня достал». И, возможно, «хорошо хоть, что не голову Вэнь Жоханя требуешь», что стало присказкой в армии Не Минцзюэ. Ирония в том, что как раз голову вражеского командира Мэн Яо может ему дать. Он её отрезал. И это было горячо. Дело даже не в крови Вэнь Жоханя — горячей, жаркой крови заклинателя, окатившей распростёртого по плитам дворца Не Минцзюэ. Едва заметная ухмылка в уголке рта, залившее глаза безумное золото, рука, откинутая в сторону — чтобы капающая со струны кровь не запачкала одежду, в том же жесте, что за минуту до этого — меч, перерезавший горло солдатам Не и разбитый самим Минцзюэ… Минцзюэ тяжело, с присвистом выдохнул. Ему бы яриться из-за смерти своих людей, обещать зарубить Мэн Яо — и, видимо, самому зарубиться над его еще не остывшим трупом. То-то сцена была бы для тех, кто их обнаружил… Но он практически висит на изящных плечах, чувствует, как под тканью перекатываются тяжело работающие мышцы. Почти касается щекой выбившейся пряди волос и чувствует: Мэн Яо, вспыхивающую ци у него на поясе Басю, фантомную струну на горле, фантомную ступню на груди. Будь у него чуть больше сил, Мэн Яо тоже бы почувствовал всю… величину благоволения к нему главы Не. Но саблю он всё равно хочет. Бася вторит его желанию, звенит, оттягивает бедро Мэн Яо. Холод от вопроса «сколько ударов понадобится ей?» живёт внутри Не Минцзюэ. И будет жить, кажется, всю оставшуюся жизнь, стыть льдом по позвоночнику, неозвученному ответу. Вэнь Жохань мёртв, но вопрос не в Вэнь Жохане. Вопрос в Басе, послушно лежащей в изящных пальцах Мэн Яо, в стылом взгляде, полном вызревшей, страшной ненависти не к самому Не Минцзюэ, но ко всему, чем он является. И чем не является Мэн Яо. Минцзюэ, кажется, проваливается в то же полуобморочное состояние, что и Мэн Яо, поймавший ритм его шагов, пойманный этим ритмом и слишком слабый, чтобы сопротивляться. А может, снова теряет сознание, просто не так резко, как в тронном зале. Ощущения плывут, даже боль размазывается, ускользает. Он не сразу понимает, что дело не в том, что он не чувствует собственных шагов — они остановились. Яо, чуть увеличив амплитуду покачиваний, позволяет Не Минцзюэ сползти на землю. Позволяет тяжело привалиться к дереву, создает для него иллюзию, будто он может хотя бы самостоятельно сидеть. — Сабля главы Не. — Бася падает ему на колени, и это — и жест, и слова — на самой грани приличий, но все же не за ней. Минцзюэ в любом случае плевать. Он стискивает рукоять, почти чувствуя пальцами вибрацию и без всяких сомнений — волну ци, прокатывающуюся по меридианам отчетливым покалыванием. Не так жгуче, как обычно — ярость Баси в полную силу ему сейчас не выдержать. Но в голове все равно проясняется, а противный звон в ушах немного стихает. Не Минцзюэ обводит взглядом окрестности. Какая-то полянка, достаточно скрытая, чтобы не бросаться в глаза — и чтобы заклинатель в приметном бело-алом вэньском ханьфу на ней тоже не был заметен сразу. Ухоронка? Точка встречи? Если да, то кого и с кем? Или Мэн Яо просто вымотался, вытаскивая его из Безночного города, и сам нуждается в отдыхе, потому и остановился здесь, пока есть силы хотя бы стоять? Мэн Яо и впрямь стоит, покачиваясь с пятки на носок в том же почти гипнотическом ритме, чуть поводит плечами, разминая уставшие мышцы. Задумчиво смотрит на собственные рукава с пламенными узорами, как будто прикидывает, не лучше ли заляпать их кровью погуще, смазывая узнаваемый вэньский узор. Хотя было бы дело только в узоре… Мэн Яо сейчас от заколки до сапог — Вэнь, и это поймет любой, выходивший на поля сражений. Не наймит, за какие-то заслуги получивший клановое ханьфу, а тот, кого полностью одевали мастерские Безночного города. Бася под пальцами перестает яриться, затихает уютной тяжестью. Хочется и самому опустить веки, вдохнуть поглубже, расслабиться… От таких глупостей Минцзюэ отучился еще в самом начале войны. Мэн Яо поводит плечами, будто и впрямь чувствует упершийся между лопаток взгляд. Оборачивается. — Чего ты добиваешься? — Не Минцзюэ смотрит на него прямо и остро, он снова в ясном уме и не забыл, чем закончился их прошлый разговор в приграничном лесу. — У вас уже есть все ответы, глава Не, — щурится Мэн Яо. Зло, ехидно, открыто и искренне — бальзам на уставшую от чужого притворства и пресмыкания душу. Не Минцзюэ провёл в обществе Вэнь Жоханя времени едва с палочку благовоний, но от воистину императорских почестей и пропитавшего сами стены раболепства и лицемерия уже тошнило. И от того, насколько хорошо там смотрелся Мэн Яо. Рука Не Минцзюэ сама сжалась на рукояти Баси. — Мэн Яо! — Рев выходит, как в лучшие годы. — Ты… убил их всех! — Словно только сейчас Не Минцзюэ осознаёт, что они мертвы. На сером, припорошенном нехорошей, застарелой и страшной усталостью выцветшем лице Мэн Яо не сразу проступает понимание. — Да?.. — Удивлённо вскинутая бровь до тошноты напоминает о твари на троне. — Они же этого хотели? Быстро и хорошо. В Огненном Дворце было бы медленно и мучительно, но я и так делал. Или вы о ком-то особенном? Но вроде ни отец, ни Цзэу-цзюнь, ни Хуайсан не попадали мне в руки. А все высокопоставленные пленники шли умирать через меня, даже если мучительно, Владыка так желал. Минцзюэ стиснул зубы — до хруста, до свежего кровавого привкуса. Хотелось и впрямь — саблей, наотмашь, до такого же хруста. Чтобы больше не гадать, в кого следующим вонзит зубы эта ядовитая тварь, чтобы избавиться от фантомной струны на горле… …хотелось самому — под эти руки. Как Бася, как растянутый на дыбе пленник, как глава Не, чью смерть снова подержали в ладони — и не взяли. Хотелось стиснуть руки — даже не на горле, просто ощущая под пальцами бьющуюся, живую плоть. Склониться под этой рукой. Слушаться лёгких прикосновений, бьющей по нервам и меридианам злой и колкой чужой ци, давящего взгляда и полной беспомощности. От этого всего становилось кисло во рту — и противно от самого себя. Потому что были Не Хуэй и Не Лианг, упавшие на плиты тронного зала, были десятки и сотни тех, кто прошел через пыточные Огненного Дворца — но были также и отряды, уходившие из-под спланированных ударов Вэней почти без потерь. Был неизвестный шпион Сичэня. Была голова Вэнь Жоханя в цянькуне. — Если скажешь, что у тебя не было выбора, я тебя все-таки зарублю. Зашипел Мэн Яо на славу. Зло, отчаянно, разом подбираясь, выпуская из-под серой пыли побега злобную тварь из вэньского тронного зала. Смертельно опасную, отлично осознающую свои возможности, в полной власти которой Минцзюэ находился прямо сейчас. Раненный и травмированный. — Что вы знаете о выборе, глава Не? Что вы, глава, знаете о вариантах? О, нет-нет, не утруждайтесь. «Сделай правильно и погибни с честью», да? «Выбери благородную смерть»! Особенно весело смотреть, как глава ордена будет говорить это сиротам, ворам с улицы. Или солдату, у которого приказ сжечь деревню, а там — все его близкие. Но приказ же! Благородно её сжечь, а самому пойти в огонь. Или попасть на пыточный стол господина за дезертирство. Или что ещё, столь же бессмысленное и надуманное? Когда чужая жизнь не значит ничего, потому что ваша лично и ваших близких — важнее? Всё остальное — пыль под ногами? Да у вас же с Бессмертным Владыкой куда больше общего, чем я когда-либо мог представить! В хриплом хохоте Мэн Яо заходится откровенно, гладит себя кончиками пальцев по боку. А глаза злые, словно он рассчитывает, как надёжнее броситься. — Что думаете, глава Не, — выплёвывает, — за смерть тех двух Не меня на месте зарубить надо? А потом себя, за то, что спасителя не отблагодарили, а убили с чёрной неблагодарностью? Минцзюэ смотрит — тяжело, пристально. В ушах тонко звенит, но сознание ясное, даже ярость схлынула, будто в ланьском ледяном источнике. Губы сами собой гнутся в кривой усмешке. — Я посылал Не в бой. Временами — на верную смерть. Вырезал тех, кто может донести Вэням. Будем меряться своими кладбищами, Мэн Яо? Тот смотрит золотыми глазищами, бешеными, будто и впрямь нечисть какая, которая решила все-таки сожрать надоедливого человека. Не Минцзюэ встает на ноги — тяжело, приваливаясь плечом к дереву, но встает. — Я не сказал, что казню тебя за смерть моих людей. Я сказал, что зарублю тебя к хули-цзинам, если ты продолжишь врать мне в лицо. — О, а что тогда Не Минцзюэ хочет от этого ничтожного Мэн Яо? — щурится прижавший ладонь к боку Мэн Яо. Полушаг назад, разворот стопы — Не Минцзюэ сам его учил. Поза прыжка к атаке, готовности откатиться и защищаться. Поза — чистое зеркало позы самого Не Минцзюэ, и взгляд — глаза в глаза. И вопрос без капли лжи. Чего он хочет от Мэн Яо. Эхом звучит: «Делай что хочешь» — последние слова Вэнь Жоханя, отдающего Не Минцзюэ в полную власть Мэн Яо. Он усмехается — уже не так криво. Приваливается к дереву более расслабленно. Смотрит из-под полуопущенных век хищно и весело. — Делай что хочешь, Мэн Яо, — с веселой боевой яростью, с тем вдохновением, которое делает саблю в руках легче перышка и приводит к победе. И в самом деле — здесь, сейчас — отдает право первого шага противнику. Не теряет, не выдирает через силу — отдает. Не Минцзюэ никогда не был мастером в контратаках, он предпочитал прямой яростный натиск и стремительные броски. Всегда стремился держать контроль, придавливать этим контролем, как железной дланью и железной пятой. Но «не любил» не значит — «не умел» совсем. И сейчас Минцзюэ и впрямь было интересно, что решит Мэн Яо. Он в кои-то веки собирался отвечать на чужой шаг, а не продавливать противника под себя. — Я хочу, блядь, чтоб глава Не перестал мне мешать спасать его и всю вашу ебучую компанию, где хоть что-то дельное делали только палач на службе у Вэнь Жоханя и яростно ненавидимый своими же некромант Вэй Усянь! — срывается на крик Яо. Минцзюэ смотрит на него — и видит, пожалуй, впервые действительно видит, что Мэн Яо молод. Моложе помянутого им Вэй Усяня, моложе, чем сам Не Минцзюэ во времена, когда ему пришлось стать главой клана. Так легко было забыть об этом за постоянной вежливостью, безупречно-выверенной улыбкой и на ходу осваиваемыми знаниями. А Мэн Яо не просто молод — пугающе юн, младше даже Хуайсана. Чудовищно юн, измотан и на грани истерики — не той, в которой накидывают смертельные струны на чужие шеи, попроще. Более человеческой. Не Минцзюэ шагает вперед и загребает его левой рукой — неловко, неуклюже, но это все же более похоже на объятие, чем на атаку. Что там Хуайсан ныл про поддержку? Близость, понимание, искренность — не то. Обнять и погладить. Он и пытается, здраво опасаясь того, что Мэн Яо сейчас вцепится ему в горло зубами. Тот это может — более того, ему это может даже понравиться. К счастью, Не Минцзюэ слишком устал для того, чтобы вести себя как-то иначе. С трудом получается поднять руку и опустить на чужой затылок, сразу под гуанем. Те жирные, намертво слипшиеся от какого-то вэньского производного масла, и, кажется, стратегия верна. Символически взбрыкнув, старательно переваливая на себя часть веса Не Минцзюэ, Мэн Яо замирает. Дышит загнанно, с сипами, тяжело, и Не Минцзюэ старательно отворачивает лицо. Минцзюэ проводит ладонью по его спине — мягче, чем привычно, по своим меркам так и вовсе едва ощутимо. Впрочем, на привычный нажим, способный осадить самую беспокойную лошадь, сейчас и сил нет. Да и под рукой не лошадь — а Хуайсан, помнится, всегда ныл, что рука у дагэ тяжелее Баси. Не Мицзюэ выдыхает — чуть сильнее и резче, выбиваясь из размеренного ритма. Останавливает ладонь у лопаток, чуть давит, побуждая Яо уткнуться ему в грудь. — Ты убил Вэнь Жоханя. Война почти закончена. Ты справился. Мы справились. Мы выжили. — И, после короткой паузы: — Выдыхай, Мэн Яо. Так они и сползают: сил стоять у Не Минцзюэ не хватает, но Мэн Яо не отстраняется. Под давлением руки меж лопаток так же опускается на колени, прекращая цепляться за пояс. Там гибкий меч, как понимает по рукояти Минцзюэ, он удивительно подходит своему хозяину, что хрипло дышит куда-то в грудь. И даже не осознаёт, насколько неприличную вещь Не Минцзюэ с ним творит. Обниматься, да ещё и так. — Это победа. Вэнь Жохань, Бессмертный Владыка — та константа, на которой держались Вэни: его талант, опыт в военных походах, изощрённые тактика и стратегия, харизма и личное могущество. Без него, без ужасающего Вэнь Чжулю, без лучшего стратега Вэнь Сюя, без подавляющей уверенности в победе, война и правда, считай, выиграна. — Он мёртв, совсем мёртв, — судорожно шепчет Мэн Яо, комкая в руке пыльный и грязный отворот халата Не Минцзюэ. Как когда-то комкал землю — сколько, два года назад? В этой войне стёрлись дни, пролетел незамеченным и Новый год, и День поминовения мёртвых, и день рождения Хуайсана, за который тот так дулся. Мэн Яо комкал в ладонях землю и обещал все вопросы и все ответы когда-то неправдоподобно давно. Не Минцзюэ всё ещё удивительно близок к решению зарубить к гуям сначала Яо, а потом и себя. Но Мэн Яо дрожит, вцепившись в чужое ханьфу почти до судорог, и дышит хрипло, на грани всхлипов. Так, бывает, не могут перестать дрожать вырвавшиеся из самых лап нечисти, уже надкушенные ею, почти утащенные за грань. Так колотило тех, через кого прокатывались мертвые армии Вэй Усяня — тот все же неплохо держал их в узде, и выжирали они в первую очередь вэньских солдат. Прочие чаще всего выживали — но долго не могли избавиться от стылой дрожи, от отравления иньской ци, от льда вдоль хребтины… Таких отпаивали травами, когда было чем, или вином. Такие прижимались друг к другу плечами у костра, а то и вовсе ложились спать вповалку — чтобы чувствовать живое тепло, дыхание, биение ци. Минцзюэ не знает, чего в нем сейчас больше. То ли вбитого правила вытаскивать, выдирать жертву из почти стиснутых зубов нечисти. То ли осознания, что Мэн Яо это не далось даром. Он убивал равно бесстрастно людей Не и Вэнь Жоханя. Он пытал, обманывал и предавал. Он выглядел удивленным тем, что это не норма. Что другие не могут так — или могут, но не делают. Он же дрожал сейчас в руках Не Минцзюэ и почти ломал ногти о вышивки на его ханьфу. Некрасиво, непродуманно. Искренне? А может быть, Не Минцзюэ слишком устал, чтобы мысль о том, чтобы встать на ноги и обнажить Басю, действительно могла перейти в действие. Искал себе оправдание, чтоб поступить не правильно, а так, как того хочет глупое, привязчивое и слишком мягкое сердце. А может, в конце концов оно чутче разума, ведь некоторых своих подчиненных ему хотелось зарубить куда как чаще, чем Мэн Яо. Важно поступать правильно. Быть благородным человеком, чтить законы, слушаться старших, уважать традиции. Мэн Яо — низкий человек, чудовище, убивающее своих бывших товарищей, шпион без чести и совести, палач и сын шлюхи. Тот самый Мэн Яо, что засыпал с ним в одной палатке, продумывал и держал в голове тысячу мелочей одновременно, умудрялся разыгрывать партии сражений в уме и не боялся действовать решительно. Всегда ведущий, никогда — пассивный. Яркий, красивый, совершенно очаровательный вежливый молодой господин. Не Минцзюэ всегда ему симпатизировал. Больше, чем следовало, но все свои недостойные чувства держал в узде. Этого Мэн Яо точно не заслуживал. А если кому-то симпатизируешь, то всегда кажется, что оправдать и спустить с рук им можно больше. Потому что не могут такие хорошие люди творить тёмные дела. К Мэн Яо приходилось быть вдвое строже. Злая решимость, идеальная память — страшное сочетание. И слишком завораживающее в глазах Не Минцзюэ. Приходилось решать в последний момент, сжимая теряющими чувствительность пальцами рукоять Баси. Убить его. Умереть самому, спокойному за будущее кампании, клана и брата. Дать Мэн Яо убить себя — о, в чувстве самосохранения этого мелкого живучего гадёныша Не Минцзюэ не сомневался! И всё с кружащимся от кровопотери миром. Мир решил иначе, выплюнув на поляну их усталой стоянки еще одного заклинателя, когда Бася в ладони Не Минцзюэ была готова запеть. Узел внутренних противоречий хотелось разрубить тем сильнее, чем приятнее ощущался вес и тепло Мэн Яо на груди. Только вот рука с саблей дернулась не к горлу или сердцу Яо, а в сторону плеснувшей меж ветвей белой ткани. Инстинктивно, еще до того, как Не Минцзюэ успел бы что-то подумать — и раньше, чем он смог решить. Бася не противилась. До того Бася спокойно лежала в руках мелкого паршивца, а сейчас и не возражала и против того, чтобы его защищать. Минцзюэ поморщился от усталого раздражения — ощущалось это точь-в-точь, как когда Хуайсан в очередной раз «терял» саблю. Хуайсан с Мэн Яо отлично ладили — тот был чуть ли не единственным из ближников Минцзюэ, кто мог и поддержать разговор про какую-то цветочную чепуху, и получить от этого удовольствие… или сделать вид, что получил. Пожалуй, Яо Хуайсану даже нравился… А еще мелкий паршивец нравился Сичэню. И Бася. И самому Минцзюэ. Вэнь Жоханю тоже, и для Вэнь Жоханя это кончилось плохо. Голова от всех этих мыслей раскалывалась так, что даже Сичэня Минцзюэ узнал не сразу. Но эту стать, белоснежные одежды и ласковую улыбку было ни с чем не спутать. Да и Мэн Яо к тому дёрнулся недвусмысленно, судорожно пряча лицо в рукавах. Вопреки слухам, Не Минцзюэ был всё-таки посложнее, чем собственная сабля. Про шпиона и роль во всём этом Мэн Яо и Сичэня как его связного он понял ещё после отсечения головы Вэнь Жоханя. Да и ланьская струна, общие секреты, Сичэнь озвучивающий стремление Мэн Яо к признанию отцом. Говорящие вещи — и ожидать хитростей от наследника и главы клана, пусть этот клан и Лань, было куда проще, чем увидеть за вежливой улыбкой Мэн Яо готовность бывшего помощника к любым низостям. Минцзюэ казалось — он учел. Детство в трущобах, юньпинские бордели, цзиньскую кровь… Учел, запомнил, очертил границу, за которую не стоило бы заступать. Но не понял. Настолько они были разными. Может, в этом и был смысл? Гуаншаня тоже понять никак не удавалось. Гуй с ней, с готовностью уложить Ланьлин Цзинь под алое вэньское солнце — это было мерзко, но Минцзюэ хотя бы мог проследить выгоду. В борделях, ссорах с супругой и травле случайного талантливого бастарда выгоды не было. В том, чтобы убивать Вэнь Жоханя над полудохлым главой Не — тоже. Или же Не Минцзюэ неправильно рассчитал вводные. — Мэн Яо, — вышло хрипло и тихо. — Ты обещал ответы. Чего ты сейчас хочешь? Кампанию ты уже спас. Меня тоже. Чего ты хочешь сейчас? Лицо Мэн Яо закрывают белоснежные рукава. Сичэнь не церемонится, проверяя, дышат ли, и те ли это люди на самом деле. Пульс, кости, зрачки — знакомые прикосновения легки и бережно-умелы. Мэн Яо тоже молчит, не мешает целителю. Только вздрагивает на прикосновения, зримо стараясь не отшатываться, отстраняется даже от Не Минцзюэ, за которого только что отчаянно цеплялся. Собирает себя из осколков и воспоминаний, из отчаянных рывков распарывающей плоть струны, из яростных криков в лицо главе Не. Столь яростных, что явно видно даже такому, как Минцзюэ: ему не всё равно. Не как на господина, не как на друга, и это непонимание слишком новое в жизни Не Минцзюэ. Мэн Яо протягивает Сичэню голову Вэнь Жоханя. Сичэнь замирает — на несколько секунд, вглядываясь, узнавая. Прерывисто выдыхает, смыкает на миг ресницы. Касается запястья — уже не проверяя течение ци, а в жесте самой что ни на есть неприлично близкой, почти интимной поддержки. — А-Яо… — Он эту голову лично отпилил, — с каким-то дурным весельем говорит Минцзюэ. — Ты хоть прими подарок, Сичэнь-сюн. Глава клана Лань смущается до румянца на щеках, чуть заметного в темноте. Путается, явно не может сходу понять, что делать с головой и куда ее убрать, чтобы не мешала. Будь это голова кого-то менее значимого, поди и вовсе в подлесок бы выкинул. — Одного не пойму, зачем это было ему самому, — все тем же тоном на опасной грани веселья и боевой пляски продолжает Не Минцзюэ, — ради чего, Мэн Яо? Все ответы. Все вопросы. Румянец на щеках Лань Сичэня. Волна волос Вэнь Жоханя, стелящаяся по земле. Звенящая от напряжения фигура Мэн Яо. Всё настолько очевидно, что остаётся только задать нужный вопрос. Нащупать его, как путь к формированию золотого ядра, как ци, формирующую меридианы. Не Минцзюэ смотрит снизу вверх на Мэн Яо молча, пристально. Бася в руках отзывается, траурные рукава Сичэня что крылья — яркий противовес несобранным волосам Вэнь Жоханя. — Я хотел, — роняет Мэн Яо, — я… всё ради этого. С самого начала! Никогда не был на стороне Вэней. Просто… оказался не нужен в ордене Ланьлин Цзинь. Не смог стать полезным. Не справился. И должен был быть хоть как-то оправдать. И, наверное, всё же это было не зря? Голову Вэнь Жоханя, четвёртого невольного участника, Сичэнь наконец додумывается убрать обратно в цянькунь. В цянькунь самого Мэн Яо: в таких делах Лань Сичэнь безукоризненно чуток, просто противоестественно. Его дядя готовил его в главы клана, ему передавали власть и понимание капля за каплей, у него был подходящий склад ума и… это был Сичэнь. — Я не листок в течении Янцзы, я могу быть полезным. Я был полезным, — почти шепчет Яо, — всё же было не зря, даже если Повелитель всё-таки не смог вас убить, вопреки попыткам умереть, — сгибается в тихом смехе утихающей истерики Мэн Яо. Не Минцзюэ, в отличие от Лань Сичэня, его не жалко. Его есть кому поймать за локти, притянуть ближе, шепча что всё закончилось, что Чифэн-цзунь, конечно, резкий и отчаянный, но Сичэнь не даст ничему плохому случиться, они живы, они не умрут — устали, да, но не более, А-Яо, слышишь? Тот слышит, но продолжает, слишком много слов накопилось. Долгие годы. Небо, действительно годы среди Вэней, без связи, без друзей. А кто были друзья, все будут мертвы. А бывшие друзья? Лань Сичэнь жив — видно, как Мэн Яо отпускает. Не Минцзюэ тоже жив: это перед его участью стать куском мяса на разделочном столе палача голову Вэнь Жоханю отпилили быстрее, чем крестьяне сворачивают курам шеи. — Я хотел изменить судьбу. Будь воля Небес другой, у меня не было бы ни шанса, ни возможностей, ни признания. Но и глава Не, и глава Вэнь признавали мои способности. Я был как заклинатели, я понимал устремления, я хотел выбирать, а не слушаться чужих выборов. Ведь только выбирая, возможно выбрать судьбу, что повернёт в лучшую сторону. Не мою судьбу, не только мою. Возможность спасти, кого хочет спасти сердце, меч в руке, возможность быть. Просто быть, когда другим не страшно и не стыдно признаться, что они со мной знакомы. Не стыдно рассказать, как познакомились, и не стыдно быть рядом. Возможность не карабкаться по чужим лестницам, не прятать… «Просто быть». Мэн Яо не замечает, что слёзы давно капают на вэньское пламя отворотов ханьфу. Не Минцзюэ слушает — внимательно, поблескивая темными глазами из ночной темноты. Вспоминает и сплетни в лагере, и как некоторые демонстративно не пили из чашек, поданных его помощником. Ему самому было плевать — он ценил Мэн Яо не за родословную, а пьют или не пьют чай из его рук — какая разница, если подчиняются приказам? Мэн Яо был его правой рукой, под конец его слово было словом самого Минцзюэ. Какая разница, насколько кривит чужих; когда к вечеру хочется только упасть и забыться хотя бы на несколько часов, не только чай даже у яогуая возьмешь — тут и Басю доверишь в чужие руки. Руки, что за все эти годы так и не пустили предательских скрытых трещин по стали. Доверял Не Минцзюэ ему и Басю, и свои лекарства, и свой сон, и свои планы — больше, чем кому бы то ни было. И не жалел о своём доверии ни разу до проклятого письма и гуева Ланьлина. Минцзюэ слушает непристойную неуместную исповедь — и разрозненные кусочки наконец-то, собираются, складываются в единую мозаику. С минуту назад он думал, что Мэн Яо слишком уж нравится всем, очаровывает людей, как та еще хули-цзин. Слишком много врёт, слишком мало готов работать ради праведных дел. Думал, что, может быть, его собственная неприязнь — спасение. Напоминание, защитная печать, чтобы не простить и не спустить с рук недостойное и недопустимое. Не дать лживой и кровожадной твари отравлять все вокруг в погоне за удовлетворением даже самых пустячных страстей, за удобствами, статусами и всем тем, что так в почёте у богачей и аристократов, от чего Император регулярно чистит ряды своих чиновников. Самомнение, самодурство, казнокрадство, яды и пороки, что требуют наставления. Минцзюэ был жесток, как хороший родитель или строгий учитель. Это же было нужно? Оказалось, нет. Ему дважды застило глаза — приязнью к умному, изворотливому и живучему адепту и неприязнью к нему же. К беспринципным методам и подлым приемам, на которые тот оказался способен. К тому, чему Мэн Яо учила вся его жизнь до приема под сень Цинхэ Не. К низкой привычке выживать любой ценой, вцепляться зубами за любой шанс, рвать, рвать, выгрызая себе кусок — пищи, внимания, пространства для жизни. Не Минцзюэ так жить не приходилось — его жизнь иная. Это гордость, внутренняя честь благородного мужа, ответственность за своих людей. Временами это и вовсе напоминало тактическую игру, кружение на поле вэйци, когда жертва одной фишкой позволяла отбить у противника несколько других. Главное было, как учил отец и учителя, жизнь вокруг: не поступаться главным, ценить и беречь справедливость и блюсти честность. Ему не приходилось стоять на тонкой нити над пропастью, с которой шагать просто некуда и остается идти лишь вперед, на ту сторону, до конца. Он видел, как Мэн Яо готов резать глотки, нимало из-за этого не беспокоясь, подставлять, обманывать и манипулировать — и решил, что его уловки могут вести только к чему-то мелочному. Фальшивому. Неправильному. Всем этим людям, что порождали мертвецов, призраков, тёмную энергию, нарушали гармонию ци, рушили фэншуй и чужие жизни. Ему никогда не придётся оказаться над пропастью, бесчестным среди бесчестья. Он — Не Минцзюэ, глава ордена праведных заклинателей, Чифэн-цзунь. Ему и в голову не могло прийти, какую цель поставил себе мальчишка из Юньпина. Дерзкую, но действительно достойную. И пытался добиться ее, как умел. К чему лукавить — даже добился. Хотя и вышло это у него странно и неприемлемо. Снова встать на ноги удалось с трудом, но все же без опасности рухнуть через два шага — Сичэнь времени даром не терял и помог. Подняться, сделать эти два шага. Положить ладонь на плечо Мэн Яо. Усмехнуться уголком рта, глядя, как тот вздрагивает и тянется вытереть лицо рукавом — но за руки его все еще держит Сичэнь, и это уже далеко за чертой «прилично», даже на войне, после боя и побега, но кому из них не плевать. — Хорошая цель, — говорит Минцзюэ. — Достойная. — И, через короткую паузу: — Тебе не обязательно добиваться ее в одиночку.
