Часть 1
25 декабря 2021 г., 10:45
Солнце, уже не по-зимнему яркое, ударило в глаза. В высокое окно ворвался ветер, несущий дух весны. «Пора», — сказал Федеан себе, глубоко вдыхая морозный утренний воздух, — боли он почти не ощущал. — «Мы и без того задержались здесь. Государь ждет». Но в глубине души зашевелилось нечто потаенное — предчувствие неминуемой беды, никак не связанное с грядущей войной.
Вырвавшись из дум, Федеан вспомнил, что еще не закончил одеваться, — а ведь хозяева заждались. Оруженосец Оскон стоял позади, держа верхнюю одежду, подбитую мехом, и нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Федеан спрятал улыбку и неспешно облачился; левая рука вновь слушалась, хотя он по привычке оберегал ее. Пока Оскон завязывал шнуры на боках, пальцы его дрожали, да и взгляд показался Федеану обеспокоенным. «Должно быть, я снова побледнел», — подумал он и поспешил развеять все опасения.
— Не тревожься, мне намного лучше. — Федеан улыбнулся, и юноша робко ответил. — Пора в дорогу.
— Уже, милорд? — вытаращил глаза Оскон.
— Понимаю. — Федеан хлопнул его по плечу. — Трудно будет расстаться с той девчонкой из свиты леди Сурит? — Оскон опустил глаза, залился резким юным румянцем. — Но не забывай об истинной цели нашего путешествия. Не стоит медлить, когда государь ждет.
— Я же за вас тревожусь, милорд, и не один я, — пояснил оруженосец. — Не приведи Создатель, вам сделается хуже. Вы нужны государю живым и здоровым…
— Мне лучше знать, как я себя чувствую. Идем. Не стоит заставлять хозяев ждать.
По широкой, чуть скрипучей лестнице они спустились в обеденный зал. Солнце и его раскрасило всевозможными цветами, играя на длинном знамени с родовым гербом дома Сурит — золотой рыбой — и на стоящих в почетном углу расписных изваяниях: Эмун, «отец воинов», и слепой бог-провидец Вафатари. Вид их давно не вызывал у Федеана отвращения; скорее, они казались ему героями древних легенд, которые хорошо послушать у очага поздним вечером под арфу сказителя.
Верховные боги неохотно, но уступали новой вере, и к этому в Аскелле теперь относились спокойно. Уже три десятилетия прошло с тех пор, как окончились гонения на приверженцев веры в единого Создателя — во многом благодаря мудрости королей. Разумный государь не станет принуждать своих подданных веровать, как он, — разве что подаст им добрый пример, которому захочется последовать. Неудивительно, что пример праведного Эрсинена, отца нынешнего короля, прекратил все распри в вопросах вероисповедания — хотя бы внешние.
С облегчением Федеан увидел, что его опоздание не нарушило привычного распорядка в доме лорда Сурита. Тот уже сидел во главе стола. Запах свежей соломы, что шуршала под ногами, едва различался из-за густого, пряного духа кушаний. Слуги в черно-голубых одеяниях — цветах дома — подавали на стол.
Федеан учтиво поклонился хозяину, который чуть привстал и ответил на поклон. За этим последовало приветствие дамам — супруге лорда Сурита и его дочери. Обе они сидели на другом конце стола, рядом суетились веселые служанки, принарядившиеся ради господской трапезы.
— Вам нет нужды смущаться, друг мой, — заговорил лорд Сурит, отхватывая кинжалом толстый ломоть печеной говядины, от которой валил душистый пар. — Я нарочно велел не тревожить вас. Вы вольны присоединяться к нам тогда, когда сами пожелаете.
— Благодарю вас, милорд. — Федеан вновь поклонился учтивому хозяину, затем чуть склонил голову, вознося по обычаю благодарение Превысшему Создателю за хлеб насущный. На полу, как он заметил, уже подсыхали винные лужицы: так благодарили своих богов сами хозяева.
Оскон застыл позади, готовый подать все, чего пожелает господин. Порой юноша покашливал или шаркал ногами, чтобы заглушить урчание в животе: от запаха кушаний даже у сытого человека потекли бы слюнки. Федеан, впрочем, не слишком усердствовал сегодня: лихорадка от ран лишь недавно отпустила его, и былая радость от обильной и вкусной еды еще не вернулась. Пришлось ограничиться ломтем мяса — гораздо скромнее, чем у хозяина, — и миской каши с салом и жареным луком. Пока оруженосец подносил свежевыпеченный хлеб и заботливо подливал в кубок вина, не подпуская местных слуг, Федеан ощутил на себе внимательные взгляды.
Подними он в тот миг голову и обнаружь нацеленный ему в сердце арбалетный болт, его не охватил бы такой трепет недоброго предчувствия. Леди Нереда и ее дочь склонились друг к другу, о чем-то перешептываясь и поглядывая на него. Они были очень похожи — обе высокие, золотоволосые, статные. Поневоле Федеан отставил деревянный расписной бокал, к которому едва прикоснулся губами. Чужая красота пробудила в нем тоску иного рода. Как никогда прежде, ему захотелось уехать отсюда. Но не в ставку государя.
В ушах прозвучало эхо собственных слов, сказанных почти три месяца тому назад: «Как только закончится война или наступит временное перемирие, мы поженимся».
Так говорил он Энворе в последнюю их встречу и целовал ее исколотые иглой пальцы. Она же смотрела на него своими ясными глазами, запавшими от долгих трудов за рукоделием. Ни к одному в мире существу не испытывал Федеан такой нежности, как к ней, обрученной ему невесте, которая и так слишком долго ждала. Он тоже ждал — и хранил себя от суетных развлечений, присущих многим мужчинам. Всей душой воспринял он учение проповедников: «Один Создатель — одна супруга. Как никто, будучи в здравом уме, не станет тащить в дом свой всяческий смердящий сор, так и безумно пятнать чистые годы юности скверными связями. Не всякую грязь можно отмыть».
Федеан очнулся, поймав на себе внимательный взгляд хозяина. В глазах того сверкала легкая озабоченность, словно он опасался за здоровье своего гостя, которому столь радушно пришел на помощь.
— Вы сегодня задумчивы, — заметил лорд Сурит. Слуга подал ему деревянную лохань и длинное льняное полотенце. Лорд шумно вымыл руки и утерся.
— Да, милорд. — Федеан вновь склонил голову. — Я размышляю о том, что достаточно воспользовался вашим гостеприимством, за которое буду благодарен вам до конца моих дней. Мне настала пора уезжать. Если не возражаете, милорд, я хотел бы отправиться в дорогу сегодня же.
— Отчего же так скоро? — В голосе лорда Сурита слышалась неподдельная грусть. — Разве я или кто-то из моих домочадцев хоть чем-то показал вам, что вы нам в тягость? Разве вас кто-то упрекнул? Мы с радостью оказали вам помощь, когда вы нуждались в ней, и благодарим Отца воинов за мудрый его промысл, приведший вас под наш кров. Вы отважны, но молоды, а молодость порой самонадеянна. Раны еще тревожат вас, я вижу это по вашим движениям.
— Вы проницательны, милорд, — кивнул Федеан. — Но я берегусь скорее из осторожности или по привычке, нежели от боли. Я умею оценивать свои силы и знаю: дорога не повредит мне. Любой лекарь, в том числе ваш, подтвердит вам мою правоту.
Он вновь ощутил на себе жгучий взгляд — на сей раз на него смотрела только хозяйская дочь, Валькоя. Пылающие темно-синие глаза словно подернулись влагой. Но она не умоляла его остаться — она просто заявляла безмолвно: «Вы останетесь». Кто из мужчин смог бы противиться этому взору?
— Если не ради себя, то ради нас, милорд, останьтесь, — заговорила леди Сурит с любезной улыбкой, осиявшей ее все еще прекрасное лицо. — Боги отняли у нас единственного сына, вы же заставили нас позабыть об этой утрате. Пускай это ненадолго, но не лишайте нас своего приятного общества. В нашем скромном доме редко бывают гости.
— Супруга моя сказала чересчур пылко, но устами ее говорило и мое сердце, — закончил лорд Сурит голосом, не терпящим возражений. — Мы просим вас остаться ненадолго. Еще три или пять дней, проведенных вами в нашем доме, приблизят нам весну.
Слова хозяина и его супруги заставили Федеана смутиться не меньше, чем опасные взоры их дочери. Но смутила его больше сердечная доброта, проявленная к нему, малознакомому человеку, незваному гостю, а не тайный смысл, скрытый в словах. Федеан всегда был открыт для людской доброты, посему не стал обижать хозяев отказом.
— Будь по-вашему, милорд.
Лишь только согласие слетело с уст Федеана, как на сердце сделалось легче. В самом деле, почему бы и нет? Раны коварны и зачастую губят самонадеянных, кто слишком рано возомнил себя здоровыми. До его слуха долетел легкий возглас радости, что вырвался у Оскона. Поневоле Федеан улыбнулся. Все равно государь не начнет войны, пока не сойдет снег. Три или пять дней ничего не решат и не задержат его.
— Благодарю вас, лорд Тро. — Хозяин одарил его искренней улыбкой и велел слуге наполнить кубки.
Последняя чаша, которую по обычаю поднимали за здравие всех присутствующих за трапезой, была осушена. Лорд Сурит встал с лавки, его примеру последовали жена и дочь. Вместе они обратили взоры к изваяниям богов, вознося благодарственную молитву. Федеан из уважения тоже поднялся и от души помолился Превысшему Создателю — о благополучии добрых хозяев и о том, чтобы решение его не оказалось ошибкой.
***
Руки Федеана еще не просохли после умывания, когда он шел в людскую палату навестить своих воинов. Там их оказалось всего десять из двадцати шести — они гоняли по опустевшему уже столу кувшин с пивом. Федеан ответил на их приветствия и знаком велел им оставаться на местах. На вопрос, где же прочие, старший из воинов, Ампалат, служивший еще его отцу, с улыбкой указал на окно. Оттуда вправду летели веселые голоса — мужские и женские. Выглянув в окно, Федеан увидел, как его люди любезничают со служанками, чьи милые личики разрумянило отнюдь не морозное утро. Зрелище радовало глаз, но пробудило в душе новую мысль: «Напрасно я согласился. Надо скорее уезжать. Безделье — злейший враг воинов». — Как ваши раны? — спросил Федеан. Помимо него самого, в бою пострадали трое, и четверо погибли от стрел. Сейчас же раненые выглядели вполне бодрыми, что и не замедлили подтвердить. — Хромаю потихоньку, милорд, но в седле держаться смогу, — сказал воин, получивший разбойничью стрелу в бедро. Двое других в тот злосчастный день угодили под поваленные разбойниками на дорогу деревья и отделались переломанными ребрами. Сейчас оба дружно кивнули на слова товарища, хотя движение заставило обоих поморщиться. — Мы слышали, милорд, что хозяин уговорил вас остаться еще ненадолго, — подал голос Ампалат. — Это правда? — Да. — Федеан не смог удержать смущенную улыбку. — Я не устоял против его любезности. Мы задержимся, но не больше, чем на три дня. Мне самому невмоготу безделье, а уж вам и подавно. Да и не стоит обременять наших добрых хозяев лишними ртами. Время сейчас не самое обильное. — Не так уж нас и много, милорд, чтобы объесть их, — заметил другой воин, а третий поддакнул: — В былые времена ваш дом выставил бы не меньше сотни воинов, не считая ополчения, оружейников, лекарей и слуг. — Ты верно сказал, Гент: «в былые времена», а они давно миновали. — Федеан вздохнул, но поборол грусть перед лицом воинов. — Счастье, что в доме Тро нашелся хотя бы один мужчина, чтобы возглавить его и отозваться на призыв государя. На эти слова ни у кого не нашлось ответа. Сдержав новый вздох, Федеан подумал, что тридцать воинов — все, что смог выставить в нынешние времена дом Тро. Будь их больше, те дерзкие разбойники, которым Федеан был обязан своими ранами и пребыванием здесь, даже не осмелились бы приблизиться к ним. А будь у него побольше денег, новая прочная кольчуга остановила бы любую предательскую стрелу. Все проходит однажды, в том числе родовая слава. Это было одной из причин, почему Федеан столь охотно отправился в поход. Вернуть роду былую славу и возвратиться домой победителем, показать себя достойным руки Энворы. А если погибать, то с честью. Воины во дворе встретили весть о задержке с такой же радостью. Служанки, которые поспешили вернуться к своим обязанностям при виде Федеана, восхищенно заахали и зашептались. Эти звуки и пылкие взгляды, обращенные к его товарищам, заставили сердце Федеана вновь сжаться от мучительной тоски по любимой. Боль душевная отозвалась неожиданной болью в боку, где рана почти закрылась. Цирюльник Глиф, заодно служащий в отряде лекарем, тотчас заметил это. — Вам лучше прилечь, милорд, если не желаете, чтобы я отворил вам кровь, — хотя вы ее и без того много потеряли, — заговорил он, качая плешивой головой. — Ступайте к себе, я сейчас приготовлю вам лекарство. — Думаю, твоему господину больше поможет иное снадобье — добрая прогулка на свежем воздухе, — послышался сзади женский голос. Федеан обернулся. Леди Сурит с дочерью, похожие, как никогда прежде, зябко кутались в длинные плащи. Из-под собольих капюшонов ниспадали длинные волосы: заплетенные в косы у матери, распущенные — у дочери. В лучах щедрого солнца они казались расплавленным золотом. — Надеюсь, наше общество не окажется для вас чересчур скучным, — продолжила леди Сурит. — Мы с удовольствием покажем вам окрестности — у вас ведь еще не было возможности увидеть их. — Благодарю за любезность, миледи, — поклонился Федеан. — Если вы желаете, я охотно сопровожу вас обеих. Стена, что окружала имение лорда Сурита, была деревянной, как и сам дом, слишком скромный для того, чтобы именоваться крепостью или замком. Но могучие стволы, из которых ее сложили, казалось, простояли в дремучих лесах не один век. На самом верху, за толстыми заостренными кольями, стену опоясывала площадка, достаточно широкая, чтобы в случае вражеского нападения воины могли свободно перемещаться. Пройти же по ней втроем в ряд не составляло труда. Оказаться под открытым небом после долгих дней в постели было для Федеана верхом блаженства. Со двора тянуло свежим навозом и дымом — запахами жизни. И звуки кругом полнились жизнью — веселая перебранка слуг, гулкий голос молота из кузницы, кудахтанье и мычание со скотного двора, фырканье и ржание из конюшни. Стоило же Федеану глянуть вдаль, за стену, как у него захватило дух, а кровь побежала быстрее по жилам. Небо словно сделалось выше и синее, потускнела яркая снежная белизна вокруг, кое-где проглянули пучки жухлой прошлогодней травы. Далекое кружево голого леса, темнеющее пятнами вороньих гнезд, едва заметно шевелилось на ветру. Близилась весна, даря надежду, обещая победы, почести и славу. Под мягкий шорох дамских нарядов Федеан сам не заметил, как вновь углубился в размышления. — Вы так задумчивы, милорд, — заговорила леди Сурит. — Совсем как сегодня за трапезой. Неужели тому причиной ваш недуг? Если так, задержаться у нас было мудрым решением. — Ах, матушка, мне думается, что нашего гостя тревожит нечто иное, — подхватила юная Валькоя своим нежным голоском, похожим на пение пастушьей флейты. — Вы правы, миледи, — ответил Федеан, скрывая досаду. — Если я верно помню, еще в первый день нашего знакомства я упомянул, что обручен. Мне тоскливо без моей возлюбленной. — О, я почти завидую ей, — улыбнулась Валькоя. — Как бы я желала, чтобы меня так же любили! Нечасто встретишь мужчину, столь привязанного к женщине. Должно быть, она очень красива? — Для меня она самая прекрасная в Аскелле, — признался Федеан. — Хотя многие могли бы пройти мимо нее и не оглянуться. — Похоже, я поспешила, — протянула девушка, поигрывая длинной золотистой прядью. — У такого мужчины, как вы, милорд Тро, — простите за дерзость, и вы также, матушка, — жена должна быть несравненной красавицей, под стать вам. Вы могли бы без труда найти себе такую — и далеко ходить бы не пришлось. — Возможно, миледи. — Поневоле Федеан чуть отпрянул от нее, тогда как она подалась к нему ближе. — Но я верю, что сердце мудрее глаз, которые могут обмануться внешней красотой и не разглядеть за нею внутреннюю пустоту. — Довольно тебе смущать нашего гостя неподобными речами, Валькоя, — оборвала леди Сурит, хотя Федеану показалось, что прозвучало это наигранно, будто заученные слова в скоморошьих представлениях. Леди тем временем продолжила, обращаясь к нему: — Какая жалость, что вы прибыли к нам сейчас, весной, а не летом или осенью. Эти леса, — она указала рукой, задев Федеана широким рукавом, — настоящее раздолье для охотников. Мой супруг может пропадать там по нескольку дней, и он непременно велел бы поднять для вас оленя или кабана. Вы любите охоту, милорд Тро? — В меру, миледи, — ответил Федеан. Как ни досадно было признавать это, но голова его кружилась от внезапной слабости. Казалось бы, пустяки — пройти с тысячу шагов по деревянной стене, а ноги уже дрожат. Видно, напрасно он так спешил с отъездом. Будет лучше последовать совету Глифа и прилечь — и заодно избежать неприятных бесед с дамами. — Видно, вы предпочитаете войну, — не отставала леди Сурит. — Да и может ли быть иначе? Для сына столь славного рода не сыщется службы почетнее. Я плохо разбираюсь в политике, но супруг мой говорит, что пока возможно сохранять независимость, лучше сохранять ее и быть самому себе государем. — На то его право, миледи, — сказал Федеан. — Государь Неватан никого не тащит насильно в свое войско… Признаться, Федеан подумывал об этом, когда познакомился с лордом Суритом и оценил его мудрость и стойкость. Такой человек был бы неоценим на службе государя, не говоря о том, что пример столь уважаемого воина подвигнул бы прочих северных лордов оставить свои распри и поддержать короля. Однако при первом же намеке в беседе Федеан понял, что лорд Сурит не намерен поступаться независимостью ради любых выгод королевской службы. Больше у них не заходило речи об этом, хотя Федеан не мог не сожалеть. — А те, кто не захочет войти в его королевство, все равно окажутся там рано или поздно, так? — улыбнулась леди Сурит. Поневоле Федеан взглянул ей в глаза. Пыталась ли она выведать у него что-то, или же ею руководило праздное женское любопытство? — На все воля Превысшего Создателя, — ответил он, чуть помедлив. — Люди предполагают, небеса располагают. — Похоже, матушка, вы утомили нашего гостя своими речами еще сильнее, чем я — своими, — прощебетала Валькоя и взяла Федеана под руку. В синих глазах девушки плескалось беспокойство — как будто искреннее. — Или вам сделалось дурно, милорд Тро? — Стыдно признаться, миледи, но да. — С невольной благодарностью Федеан оперся на предложенную руку. Девушка тут же накрыла правой ладонью его кисть. — Я — скучный собеседник. Надеюсь, я не вызову ваш гнев, если попрошу позволения удалиться? — О, нисколько, — любезно склонила голову леди Сурит, а Валькоя прибавила: — Я охотно провожу вас. Дорога до комнаты заняла целый переворот малых песочных часов. Один, пускай и раненый, Федеан дошел бы быстрее, но юная спутница то и дело замедляла шаг, приговаривала: «Осторожнее» и заботливо придерживала его под локоть. Она оказалась не из слабых, от нее нежно пахло сухой лавандой, а в глазах читалось такое неподдельное участие, что Федеан устыдился. «Напрасно я подумал худое об этих женщинах. Они скучают здесь, каждый случайный гость для них — событие и возможность узнать новости. Всегда бывает горько, когда ожидания не сбываются». Он мало что мог рассказать им, кроме того, что знали все. Обширная Аскелла звалась королевством лишь на словах, на деле же состояла из множества разрозненных областей и отдельных дворянских имений. Даже общий внешний враг не мог заставить вечно враждующих лордов примириться и объединить силы. Гражданские войны и мелкие стычки полыхали непрестанно. В стремлении королей укрепить государство алчные лорды видели лишь угрозу своей неограниченной власти. Одной из мер по объединению страны стала единая вера, и она принесла добрые плоды. С врагами же Аскеллы, явными и тайными, государь Неватан не церемонился. Неважно, кто они — иноземцы, жаждущие поживиться на развалинах ослабевшего государства, или неразумные дворяне, которые не видят ничего дальше собственной сокровищницы. Федеан сопровождал государя в походах с шестнадцати лет — когда, потеряв отца, он вынужден был возглавить свой дом. Войны едва не разорили его, зато давали надежду обрести славу и богатство в будущем. Но если раньше богатство, в отличие от почестей и славы, казалось Федеану чем-то недостижимым и едва ли необходимым, то теперь он всерьез задумывался о судьбе своего дома. Его стареющая мать, на чьи плечи свалились все тяготы хозяйственных забот, заслуживала лучшего. И Энвора заслуживала. Все это Федеан вряд ли смог бы рассказать своей нынешней спутнице. Да и сама она жаждала иной беседы. У порога комнаты она и не подумала задержаться, но явно пожелала войти. Пришлось остановить ее. — Благодарю за помощь, миледи, дальше обо мне позаботятся мои слуги. — Отчего же вы не желаете, чтобы я позаботилась о вас? — В глубине глаз девушки сверкнули слезы обиды. — Мне это не кажется зазорным. Будь у меня выбор между вами и королем, я бы без колебаний предпочла вас. — Прошу, ступайте, миледи, иначе ваша мать подумает… — Федеан осекся от смущения, лицо его вспыхнуло. — Она может неверно истолковать ваше отсутствие. — О, матушка доверяет мне, — ответила Валькоя. — А я доверяю вам. Такой мужчина, как вы, не пожелал бы навлечь позор на бедную девушку. Она говорила, потупив взор, ресницы ее трепетали, как и мех одеяния на груди. Но от нее исходило нечто такое, что противоречило ее словам. Казалось, она ждет от него именно того поступка, который обычно и пятнает девиц позором. К ужасу своему Федеан ощутил, что будто впервые заметил ее красоту. Этот стройный стан, высокую грудь, длинную гордую шею, золотые волосы… Его Энворе не похвалиться и долей подобной прелести. Она не была красавицей, о которых поют бродячие сказители. А эта девушка, нежный цветок северных гор, вполне достойна сделаться героиней таких песен. Помянув мысленно всех щеррей, Федеан отдал ей короткий поклон и скрылся в комнате. Не сразу за дверью послышались удаляющиеся шаги, сопровождаемые шорохом одежды по полу. Но Федеан не прислушивался. Ноги его дрожали, он резко дернул завязки кафтана и швырнул его на пол, а сам бросился на постель. В голове бушевал вихрь, не позволяя уснуть, сердце колотилось, будто в лихорадке. Бешеную бурю сменили ясные мысли, которые вновь не принесли покоя. Не в силах лежать, Федеан вскочил и бросился к окну, прижался щекой к прохладному дереву. Вдали, на полях, сверкал на солнце снег, слепя глаза, издалека летела глухая воронья перебранка. Все прочие звуки ушли, заглушенные голосом совести. Думы о хозяйской дочери Федеан пресек сразу. Зачем упиваться чужой красотой, которая все равно не достанется ему, — да и так ли он желает ее? Это всего лишь голос плоти, и не стоит идти у него на поводу тому, кто зовется мужем и воином, наследнику славного рода Тро, верному слуге государя Неватана. Одной лишь женщине может он принадлежать и телом, и душой — и он сбережет себя для нее, как сберегла себя она. Энвора из дома Аста была ровесницей Федеану — неслыханное дело, чтобы девица дожила до двадцати трех лет и не обрела мужа. И дело не в отсутствии яркой красоты или недостаточном богатстве. В первые же месяцы их знакомства два года тому назад она, смущаясь и с трудом сдерживая слезы стыда, поведала ему о причине своего затянувшегося девства. Ей едва минуло пятнадцать лет, когда в их доме остановился некий благородный лорд-южанин по имени Динган, направлявшийся домой после долгих странствий за пределами Аскеллы. По его словам, дома его ждала жена, но бывалый путешественник не брезговал и случайными знакомствами. Подкараулив вечером юную Энвору, он посулил ей сказочные богатства всего за одну ночь. С негодованием она отвергла его — и едва не сделалась жертвой насилия, но, к счастью, домочадцы услышали крики. Отец немедленно прогнал оскорбителя из дому, услышав на прощание немало угроз «худородным глупцам, пожалевшим для гостя своей тощей дочки». Угрозы остались без внимания — пока не созрели их плоды. Динган оказался влиятельным человеком и распространил о семье Аста, некогда приютившей его, самые гнусные слухи. После этого ни о каких женихах не могло быть и речи. Жаловаться было некому, ибо отец оклеветанной девушки не подчинялся королю. Тщетно ждала Энвора, пока цвет юности не увял и очарование не поблекло. Отец с матерью были бы рады любому сватовству — даже от какого-нибудь престарелого вдовца, которому нужна не столько жена, сколько хозяйка в доме. Федеан сам не знал, почему так проникся Энворой. Она была достаточно хороша, чтобы взволновать плоть, но гораздо глубже она взволновала его душу. О чем бы они ни повели речь, Энвора ухватывала его мысли с полуслова, понимала его так, как он сам не понимал себя. Ни с кем другим — ни с отцом, ни с матерью, ни с братьями, безвременно унесенными болезнью, — не испытывал Федеан подобного единения. С такой женщиной он представлял себе свое будущее, счастливую жизнь, мирную старость, с такой желал бы пройти об руку до конца своих дней. Ему не было дела, чем сочтут его предложение, но он попросил у отца Энворы ее руки — перед тем получив ее собственное согласие. По разным причинам свадьба их то и дело откладывалась, но теперь почти все препятствия были позади. При каждой возможности Федеан приезжал навестить Энвору, смотрел в сияющие серые глаза и знал, что это она — та самая женщина, которая предназначена ему свыше. Недаром многие говорили, что они похожи друг на друга: оба высокие, худощавые, черноволосые, хотя его считали красавцем, а ее — чуть ли не дурнушкой, перестарком. Неважно. Энвора сделалась душой Федеана, и дороже любви к ней для него оставался лишь долг перед государем и Аскеллой. Федеан вырвался из дум, ощущая, насколько легче стало на душе. Все недолжные мысли улетели прочь, оставив чистоту и ясность. А когда в дверь постучали Оскон и Глиф, принесшие лекарства, Федеан с изумлением понял, что простоял в задумчивости совсем недолго. До самого вечера Федеан оставался у себя, послав к лорду Суриту с извинениями за свое отсутствие. Отдых и целебные снадобья пошли ему на пользу, и вечером он отобедал гораздо охотнее, чем завтракал утром. Тело его просило сна, а душа порывалась лететь. В который раз он пожалел, что не обучен грамоте в отличие от Энворы — сколько радости им обоим доставляли бы письма друг от друга! Разве доверишь голос сердца устам гонца, даже самого надежного? Писцов же в доме Тро не держали. Твердо решив заняться книжным учением, как только выпадет возможность, Федеан принялся готовиться ко сну. — Быть может, мне остаться с вами, милорд? — спросил Оскон, когда закончил стелить постель. — Или позвать Глифа? — В этом больше нет нужды, мне намного лучше, — с улыбкой ответил Федеан, знаком отсылая юношу. — Принеси лекарство и ступай отдыхать, а перед тем хорошенько поешь. Негоже воину морить себя — от тебя и так осталась одна тень после бодрствований у моего ложа. Деревянный пол, в отличие от каменного, был отрадой для босых ног, а у самой кровати лежала на полу косматая волчья шкура. В очаге рдели угли. Федеан сам подбросил туда пару суковатых, потрескавшихся поленьев. Звезды за окном медленно затягивало черной хмарью — зима никак не желала отступать, усилившийся ветер пригнал тучи. Некоторое время Федеан простоял у очага, глядя на пламя, — его с детства завораживало это зрелище. Когда же в глазах зарябило от оранжево-алого мерцания, он вновь подошел к окну и устремил взор в мрачное небо, обращаясь мысленно к Превысшему Создателю. На сундуке в углу стояла деревянная чаша, которую прислал с Осконом Глиф, — уже наполовину опорожненная. Федеан поднес ее к губам, свободной рукой развязывая тесемки штанов. В этот самый миг послышался стук в дверь, и стучавший вошел, не дожидаясь ответа. Федеан ожидал увидеть кого-то из слуг, своих или лорда Сурита. Но перед ним оказалась Валькоя, закутанная в темный плащ, под которым резко белело полотно длинной сорочки. Золотые волосы, отливающие алым из-за отсветов огня, стекали с плеч еще одним плащом. В руках девушка держала чашу, над которой вился дымок, разливая по комнате горьковато-пряный запах. — Ох… простите, миледи. — Федеан отставил свою пустую чашу, едва не уронив, и вновь завязал штаны. — Я не ожидал увидеть вас здесь в такой час. — Я всего лишь решила о вас позаботиться, — сказала она, протягивая ему дымящуюся чашу. — Это поможет вам уснуть и набраться сил. Нам сегодня было так скучно без вас. Надеюсь, завтра вам станет лучше, и вы окажетесь более внимательным собеседником. А пока выпейте. Федеан взял у нее чашу, при этом коснувшись теплых пальцев, которые тотчас затрепетали. Терпкий запах сделался крепче, ударил в нос, отчего сразу закружилась голова — и ожили недобрые предчувствия. Точно так же пахло в хижине старой ведьмы, которую когда-то предал казни его отец. Федеан не помнил подробностей тех дней, но цепкая детская память удержала запах. Так пахло затаившееся зло. — Благодарю, миледи, но пока это слишком горячо, — нашелся он. — Я выпью, когда немного остынет. Федеан отставил чашу на сундук, рядом с собственной. Валькоя по-прежнему не сводила с него внимательных глаз, так, что ему сделалось неловко. Он долго искал подходящие слова и наконец решил, что будет лучше высказаться прямо. — Еще раз благодарю вас за участие и доброту, миледи, — произнес он, — но сейчас вам будет лучше уйти. Час поздний, и вам не стоит… — Мне скучно, — призналась девушка, передернув плечами, отчего плащ сильнее распахнулся. — Не могу уснуть. Вы же не станете сердиться на меня за это? Я не задержусь надолго и ничем вас не стесню. Если вы чего-то опасаетесь, то напрасно. Поверьте, никто не истолкует превратно нашу встречу. Валькоя с улыбкой шагнула вперед. Полотняная сорочка не скрывала очертаний груди, под тонкой кожей на шее бились голубоватые жилки. Федеан заставил себя отвести взгляд и сумел не отступить. Прежде чем ответить, он откашлялся, чтобы голос не прозвучал хрипло: — Когда мужчина остается наедине с женщиной, это сразу дает повод для превратного толкования. Поэтому не будем бросать тень на нашу честь. Вы — молодая девица, скоро выйдете замуж… — А у вас есть невеста, на которой вы скоро женитесь, — подхватила Валькоя. — Вы правда так ее любите, как говорите? Федеан ощутил, как вспыхнуло лицо — не от страсти, а от внезапного гнева. — Вы задаете такие вопросы, миледи, — неохотно бросил он, сдержав себя, — отвечать на которые мне нет ни нужды, ни желания. Зачем вы спрашиваете? Из праздного любопытства? — Нет, — ответила она с той же улыбкой, которая отражалась в глазах. — Просто я вас люблю. — Что? Федеану показалось, что его крепко ударили под вздох. Ошеломленный, он смотрел на девушку — и едва расслышал следующие ее слова. — Я люблю вас, — повторила Валькоя. — И хочу этой ночью быть с вами. Темной рекой плащ стек на пол, тихо шурша. Валькоя дернула завязки, стягивающие ее рубашку у горла, и потянула пальцами вырез. — Постойте, миледи… — Поневоле Федеан отступил на негнущихся ногах, не зная, что делать. Валькоя не слушала. Рубашка ее сползла почти до пояса, одни лишь волосы слегка прикрывали тело, по сравнению с которым полотно казалось серым. Девушка ловко выпростала руки из рукавов и шагнула вплотную к Федеану. На сей раз он не отошел — ему больше не повиновались ни ноги, ни разум. Тонкие пальцы коснулись его шеи, скользнули за ворот рубашки. Федеан вздрогнул. Обнимая его, Валькоя тяжело, прерывисто дышала, но грохот собственной крови в ушах, казалось, заглушил все звуки в мире. Аромат лаванды пьянил крепче вина. Нежная девичья грудь, жаждущая ласк, прижималась к его груди, прикосновение жгло огнем даже сквозь одежду. И он поддался. Федеан обхватил ее стан, скользнул ладонью вверх по гладкой коже, запустил пальцы в золотые волосы, отбрасывая их за спину Валькои. Она изогнулась в его руках, словно призывала поспешить. Жадным поцелуем он впился в ее шею, ощущая губами неистовое биение крови. Когда же он стиснул другой рукой ее грудь, их обоих обожгло огнем почти до боли. Девушка выгнулась сильнее, с губ ее сорвался низкий, протяжный стон. Этот звук словно отрезвил Федеана, будто удар колотушки в глухое било. В пылу жгучих ласк, когда он готов был потерять голову, ему сделалось необычайно мерзко. Ногти Валькои вонзились ему в спину, и боль усилила отвращение — не к девушке, но к себе самому и к тому поступку, который он едва не совершил. Словно наяву, ему предстала Энвора — его невеста, его возлюбленная, чья чистота сияет ярче снега на вершинах Мендритских гор. Он знал ее больше двух лет, но ни разу не оскорбил недолжным прикосновением, хотя порой очень желал этого. Она любит его, она верит ему, как спасителю своей чести от позора и своей жизни — от одиночества. Изменить ей, отдаться объятиям другой женщины было бы отвратительнейшим из предательств. Даже хуже, чем преступить клятву государю. Федеану показалось, что прошла целая вечность, хотя на самом деле он едва успел вдохнуть дважды. Пылающая страстью Валькоя ничего не заметила. Она вновь прильнула к нему — а он решительно отступил, чуть не налетев на сундук. Алая безумная пелена перед глазами рассеивалась, точно туман под лучами солнца. Валькоя с трудом удержала равновесие. Теперь она, полураздетая, уже не казалась Федеану желанной и прекрасной — скорее, нелепой и достойной сочувствия. Волосы прилипли к потной коже, грудь колыхалась, в глазах застыло недоумение пополам с неутоленной страстью. — Что с вами? — Вот теперь — ничего, — тяжело выдохнул Федеан. Его все еще била дрожь, но уже не от желания. — Простите меня, миледи, я виноват перед вами. Хвала Превысшему, Он удержал нас от падения. Ступайте скорее и позабудьте все, что я… что здесь было. Казалось, Валькоя не понимает, о чем он говорит. — Вы меня гоните? — Полные губы ее дрожали, точно у обиженного ребенка. — Вы не желаете меня? Почему? Что я сделала не так? Да, у меня прежде не было мужчины, и я не знаю, как угодить вам, но я готова научиться… Я сделаю все, что вы пожелаете… — Все? — Федеан вновь выдохнул, но уже спокойнее. — Тогда оденьтесь и уходите. Уходить Валькоя и не подумала. Вместо этого она полностью высвободилась из рубашки и небрежно отбросила ее ногой. «Не дай мне пасть вновь, Создатель!» — воззвал мысленно Федеан — и сам подивился тому, что нагота Валькои больше не тревожит его. И пускай кровь еще неслась по жилам, как загнанный олень, пускай тело его дрожало — он вновь обрел власть над собой. Никакие женские чары больше не завлекут его. Даже недавняя жалость ушла — ибо Валькоя не нуждалась в ней. — Теперь мне ясна цель вашего прихода, миледи, — сказал Федеан как можно тверже и скрестил руки на груди, — как и сущность вашей скуки. Уходите, и поскорее. — Почему? — Валькоя вновь бросилась к нему, но он отстранил ее. — Неужели я так дурна, что не способна вызвать в вас желание? Не-ет, — протянула она, улыбаясь, повела плечами, чуть изогнула стан. — О, его вызвала! Я чувствовала вашу страсть, вы желали меня! Почему вы теперь меня отвергаете? По-вашему, это что-то дурное? — Да, миледи, и весьма дурное. Если бы я поддался, я стал бы предателем и клятвопреступником. Но, по милости Создателя, меня удержала моя вера, моя клятва невесте и моя совесть. Федеан говорил — и ощущал, что слова его не попадают в цель. Казалось, Валькоя не понимает, о чем он говорит, как не понимает и всей мерзости своего поступка. — Слишком вы совестливы для воина, — заметила она с тенью презрения в голосе. — Никто ничего не узнал бы. Что дурного в том, чтобы утолить жажду плоти? — Даже животные по весне, миледи, сходятся не просто так, но для рождения потомства. Неужели разумные люди станут поступать хуже них? Станут поддаваться кратковременной прихоти без единой капли любви, которой оправдывают порой телесный голод? Жажду своей плоти я утолю с моей невестой — когда назову ее женой. А вы — с тем, кто назовет вас своей. — Я хотела бы… — голос Валькои задрожал, она закрыла руками рот, словно сдерживая рыдание, — чтобы это были вы… — Но тогда мне пришлось бы расторгнуть свою помолвку и жениться на вас. Это невозможно. — Почему? — Глаза Валькои сверкнули, и Федеан понял все — еще до того, как она продолжила: — Я гораздо красивее вашей невесты, я буду любить вас… И пусть я не слишком богата и знатна — славу и богатство вы добудете мечом. Государь благоволит к вам… — Поэтому вы и решили женить меня на себе, чтобы обрести и богатство, и славу? — Федеан ощутил, что задыхается от отвращения. — Этому я охотнее поверю, чем нежным словам о любви. Да, я вынужден был бы жениться на вас, если бы не совладал с собой. Хвала Превысшему, я сумел остановиться — к счастью для нас обоих. А теперь уходите. — Я не могу… С тем же низким стоном Валькоя бросилась ему на шею, прижалась горячими губами к губам. Пальцы ее потянулись к завязкам штанов Федеана, но цели не достигли. — Довольно. Федеан жестко схватил Валькою за плечи и вытолкал за дверь, несмотря на сопротивление. Вслед девушке полетели брошенная рубашка и плащ. Послышались медленные шаги, сопровождаемые всхлипами, потом они стали тверже и вскоре стихли. Огонь в очаге почти угас, угли подернулись серой золой. Пока Федеан раздувал их и подкладывал дрова, он уже знал, что не уснет нынче ночью. Вновь ожила боль в руке и в боку. Он задрал рубашку: на повязках появились мелкие кровавые пятнышки. Федеан потянулся за кувшином вина, разбавленного водой; руки так дрожали, что он пролил половину. Мог ли он поступить иначе? Нет. Быть может, иные посмеялись бы и назвали его глупцом. Но мог ли он опозорить своих гостеприимных хозяев и отплатить им такой гнусностью? Подобные дела не остаются бесплодны: расплачиваться за них приходится если не тебе самому, то твоим потомкам. Федеан знал тому примеры — и из преданий, и из жизни. Вряд ли Валькоя действовала по чьему-то наущению — скорее всего, нечаянно пробудившаяся страсть шла об руку с жаждой богатства и славы. А напиток, который она принесла ему под видом лекарства, — наверняка приворотное зелье. Счастье, что он не стал пить, счастье, что сумел устоять. И понимал, что сильнее всего помогла ему любовь к Энворе. Обмануть, бросить, вторично опозорить эту светлую девушку он не мог. А Валькоя непременно обретет достойного мужа — отец ее мудр и сумеет выбрать подходящего человека. Потом она сама с ужасом будет вспоминать то, что едва не натворила, и благодарить своих богов. Размышления не слишком успокоили растревоженную душу Федеана. Сомнений в своей правоте не было. Не было их и в другом — нужно уезжать. Завтра же.***
— Как вы поедете, милорд? — ужасались наперебой Оскон и Глиф. — Рана открылась, вам сделается хуже через пару алкеймов… — Поеду, — отрезал Федеан. — Перетяните рану потуже, и я поеду. Будем чаще останавливаться в пути, чтобы я не утомлялся. Глиф, ступай и собери наших, и пусть седлают лошадей. Пошли кого-нибудь к лорду Суриту — не можем же мы уехать, не предупредив его. А ты, Оскон, помоги мне одеться. Ворча, цирюльник ушел. Оскон молча повиновался, хотя руки его дрожали со сна, а сам он хмурил светлые брови и качал головой. Едва дыша из-за тугих повязок, Федеан поправил пояс и дорожный плащ. Пока оруженосец спускался по лестнице с его мечом и кинжалом, он поневоле оглянулся вокруг. Огонь в очаге и несколько сальных свечей плохо разгоняли хмурую утреннюю тьму. Федеан вспомнил, с каким воодушевлением поднялся вчера поутру — и что принесли ему минувший день и вечер. Без сожаления он покинул комнату, которая чуть не стала местом его смерти, а потом — падения. Не успел он сойти в залу, как навстречу ему с непривычной прытью кинулся Ампалат. — Лорд Сурит сам вас ищет, милорд! — В глазах воина читалось странное волнение. — Он как будто разгневан чем-то, рычит на меня, что твой зверь. Чем мы его рассердили? — Я сейчас пойду к нему, ступай, — велел Федеан. — Готовьтесь к отъезду. Стоило ему войти в залу, где дожидался его лорд Сурит, как стало ясно: о скором отъезде можно позабыть. Хозяин был зол, точно стая демонов-щеррей, глаза его сверкали, как угли, от недавней учтивости не осталось и следа. Рука терзала рукоять меча на поясе, и Превысший весть, что удержало его от убийства в тот миг. — Значит, вы собрались уезжать, лорд Тро? — заговорил лорд Сурит, задыхаясь. — Рано поутру, как подлый вор? Ограбили меня — и в бега? Так вы платите за помощь и приют? — Я не понимаю, о чем вы говорите, милорд, — произнес Федеан, хотя начал уже понимать. — Да, я в самом деле намерен был уехать. Скажите лишь, в чем вы обвиняете меня. Лорд Сурит скрипнул зубами. Выдвинутый почти на ладонь из ножен меч скрежетнул, рукоять щелкнула о железную оковку на устье. — Что ж, я скажу — если ваша совесть вас не обличает. — Голос лорда Сурита дрожал от гнева и лютой обиды. — Как вы поступили накануне вечером с моей дочерью? Она решила позаботиться о вас! И чем вы отблагодарили ее — гнусным насилием? Надеялись, что запугали ее достаточно, чтобы она промолчала? Но нет, девице из дома Сурит мало угроз. Ее честь вопиет об отмщении — и я свершу его. — Клянусь вам, милорд, что я… — Слова «и пальцем не тронул» застряли у Федеана в горле. Трогал, и еще как. Но насилие? — Я не причинял вашей дочери того вреда, о котором она говорит. Да, она приходила ко мне вчера, но вышла такой же чистой, какой вошла. — Ложь! — Лорд Сурит выдернул оружие из ножен почти наполовину. — Моя супруга утверждает, что сама видела синяки на теле Валькои… равно как и следы крови и семени. Это ли не доказательства? — Я не знаю, — ответил Федеан. — Знаю лишь, что я не виновен в том, в чем вы обвиняете меня, милорд. — Я говорила вам, отец, что он станет все отрицать, — послышался голос Валькои. Она вышла из-за драпировки — бледная, как никогда прекрасная, с пылающими злостью глазами. На открытой шее и ключицах в самом деле виднелись свежие кровоподтеки, которые она поспешила прикрыть вышитым платком. У Федеана не нашлось слов. Валькоя же продолжила дрожащим от негодования голосом, заломив руки: — Он не из тех, кто готов признаться, если его гнусность раскрыта. Вот кого приближает к себе государь Неватан — они благородны на словах, но дела их черны, как бездна! — Что вы на это скажете? — спросил лорд Сурит, отстраняя дочь и прикрывая ее собой. — То, милорд, что уже говорил прежде, — ответил Федеан и склонил голову. — Я невиновен. — Насильник и лжец! — закричала Валькоя из-за спины отца. Тот знаком велел ей умолкнуть. — Ты поступила храбро и исполнила свой долг, Валькоя. Теперь ступай к матери. Я сам покараю твоего обидчика. Валькоя удалилась, не оборачиваясь. Шла она уже не прежней легкой походкой невинной девицы. Федеан не глядел ей вслед, но думал о том безвыходном положении, в котором очутился по милости отвергнутой женщины. Воистину, нет на свете врага опаснее. — По нашим законам я вправе предать вас смерти, как насильника и нарушителя обычаев гостеприимства, — медленно произнес лорд Сурит. — Но я готов быть к вам снисходителен; все мы были молоды, а молодость порой не может с собой совладать. Берите мою дочь в жены и покройте свой грех. Другом нашей семьи вы не станете, но станете честным мужем Валькое. Федеан вновь поклонился. — Я не могу, милорд, взять вашу дочь, ибо связан клятвой с другой женщиной. И повторяю, что ничем не погрешил против них обеих. Вы же, хотя и мудры, судите предвзято. Ни один приговор не выносят без суда и разбирательства, как бы ни были очевидны улики. — Пока я никому не принес клятву верности, я обладаю полным правом казнить и миловать на своей земле, — заявил лорд Сурит. Однако широкий лоб его прорезала задумчивая морщинка. — Признаю, ваше положение сложно, лорд Тро. Вы утверждаете, что не чинили насилия моей дочери. Она говорит, что чинили. Но следы налицо. Кто, по-вашему, мог это сделать? — Не знаю, милорд, но не я. Спросите у леди Сурит… — Довольно. — Гнева в голосе лорда Сурита заметно поубавилось. Казалось, он сам озадачен странным происшествием и теперь желает разобраться — как судья, а не оскорбленный отец. — Жениться вы отказываетесь, но я не хочу карать вас без суда. Поскольку свидетелей у вас обоих нет, но есть лишь ваше слово против слова моей дочери, остается одно. Освященный временем и предками божий суд. Решение лорда Сурита не стало для Федеана неожиданностью. Хотя дом Тро с давних времен подчинялся королям, независимые дворяне Аскеллы в самом деле обладали правом суда на своих землях. На миг Федеан усомнился в своих силах: не то от недавних тревог, не то по иной причине раны разболелись пуще прежнего. Он ощутил, как закружилась голова, но преодолел телесную слабость и сумел твердо ответить: — Я ожидал подобного, милорд, и склоняюсь перед вашим решением. Вам известно, что я ранен, но я готов в любое назначенное вами время отстоять свою правоту с мечом в руке. — Не сомневаюсь в этом, — был ответ. — Но я потребую иного суда — и иной клятвы. Следуйте за мной. Лорд Сурит вывел Федеана во двор, где уже столпились воины и слуги — с обеих сторон. Недавняя хмарь развеялась, звонкую морозную тишину нарушали тихие шепотки и порой вскрики удивления. В глазах своих людей Федеан прочел решимость и готовность сражаться за него. В ответ он качнул головой, прищурился от яркого солнца. Каким бы ни оказался суд и приговор, совесть его чиста. — Вели кузнецу раскалить железо, — приказал лорд Сурит одному из слуг, затем обернулся к Федеану. — Быть может, лорд Тро, вам известен древний обычай как раз на подобные случаи. Обвиняемый берет голой рукой брусок каленого железа и приносит клятву, что невиновен. Если он это сделает, ни разу не закричит и не бросит железо, обвинение снимается. Если же не сможет — тем самым он обличает себя. Именно это вы и сделаете сейчас, если правда невиновны, как утверждаете. Поневоле Федеан ощутил, как кровь отхлынула от щек и сердца, как сжались поджилки в коленях, а горло будто стянуло петлей. Столь жестокого испытания он не ожидал. «Нет, я воин, мне нельзя увечить себя!» Но это был голос страха, и он заставил его умолкнуть. Если нет иного способа доказать свою невиновность, он исполнит волю лорда Сурита. Лишь бы только ему достало мужества! Федеан считал себя сильным человеком, но плоть порой бывает слабее духа. — Как прикажете, милорд, — произнес он, стараясь, чтобы голос не дрожал, и поклонился. Медленно стянул он кожаную перчатку с правой руки. Мысль о том, что станет с нею после испытания, заставила содрогнуться. «Такова цена правды», — сказал себе Федеан. — Милорд, — послышался чей-то голос, — если вы обвиняете своего гостя в бесчестье, то пусть и леди Валькоя докажет свою правоту. Будет справедливо подвергнуть ее испытанию вместе с ним. К немалому своему изумлению Федеан понял, что сказал это один из советников лорда Сурита. Тот перевел на него задумчивый взгляд, кивнул. Над тихим гулом голосов яростно взлетел женский крик: — Ни за что! Милорд и супруг мой, не допустите этого! Бедное дитя и так настрадалось, не велите увечить ее понапрасну… Леди Сурит в наспех наброшенном меховом плаще пробилась сквозь толпу челядинцев. За нею следовали несколько девушек из ее свиты. В их числе была и Валькоя. — Это будет справедливо, леди и супруга моя, — ответил лорд Сурит. — Если она боится пострадать за правду или же оговорила нашего гостя, пусть признается сразу. — Я не боюсь! — заявила Валькоя, едва не оттолкнув мать. Двое подмастерьев кузнеца принесли пылающую углями жаровню, в которой рдели бруски железа. Один из парней шумно чихнул, и капельки зашипели на раскаленных орудиях. Поневоле Федеан содрогнулся, воображая себе ту невыносимую боль, которая сейчас пронзит его. Лишь бы остаться в сознании и произнести клятву, лишь бы не сорвался голос, лишь бы не дрогнула рука… Пока один подмастерье придерживал жаровню, второй клещами вынул из груды алых углей один брусок. Брызнул слабенький дождь искр, яркое свечение чуть померкло, и будто сам воздух зашипел, опаленный пылающим железом. — Клянитесь, Федеан Тро, если мните себя невиновным, — не без торжественности произнес лорд Сурит. — Пусть справедливость богов рассудит нас. Незачем было напрасно оттягивать неизбежное. «Превысший Создатель, справедливейший Судия, помоги мне, Ты видишь мою правоту!» Федеан протянул руку и сжал алый брусок. — Клянусь… Боль из руки ударила в хребет, в голову, в каждый сустав тела. Невыносимо хотелось отбросить проклятое орудие добровольной пытки, остановиться, пока еще есть возможность — и пока обожженную ладонь еще можно будет спасти. Собственный голос показался безмерно далеким. — …что не чинил насилия над леди Валькоей, дочерью лорда Сурита, и не помышлял ни о какой обиде его дому… Глаза щипало от чада и невольных слез. В нос бил мерзкий дух паленого мяса, к горлу подступила тошнота. Ладонь шипела и трещала, пока жгучий брусок сильнее вгрызался в нее. Кругом стояла жуткая тишина — или все звуки куда-то пропали? Сознание поплыло. Усилием воли Федеан сумел удержаться на самом краю. — …в чем свидетелем мне Превысший Создатель, честь моего рода и моя собственная… — Довольно, милорд! — Голос хозяина приплыл словно из-за далеких Мендритских гор. — Я принимаю вашу клятву. Федеану показалось, что лишь часть его услышала слова лорда Сурита. Боль ушла, словно железо выжгло все, что могло болеть. Все тело охватила небывалая дрожь. Сил разжать пальцы не осталось. Смутно он ощутил, что его схватили за плечи, заставили раскрыть изувеченную ладонь. Брусок с шипением упал на землю, покатился, прижигая жухлую прошлогоднюю траву. Поневоле Федеан глянул на то, что осталось от его руки. Потекшая обугленная кожа, сероватое, точно вареное, мясо, тусклая белизна костей. Вновь накатила дурнота, сердце заколотилось сильнее, даже в висках застучало. Федеан не удержался на ногах и непременно упал бы, не подхвати его двое воинов. Охая и бранясь себе под нос, Глиф поспешил приложить к ране заранее приготовленный комок снега. Федеан заставил себя не поддаваться телесной слабости. Перед глазами по-прежнему плыло, грохот крови в жилах напоминал топот конницы, но он взглянул в лицо лорду Суриту. Тот, впрочем, сразу отвел взор, устремив его на дочь, бледную до синевы. — Твой черед, дитя мое, — произнес он. — Милорд, смилуйтесь! — вновь крикнула леди Сурит, но супруг знаком велел ей замолчать. — Иди, Валькоя, и обвини его, если он в самом деле виновен. Подмастерье извлек из углей новое орудие. Лицо Валькои перекосилось от ужаса. Недавняя смелость исчезла бесследно. Медленно, будто закованная в тяжкие цепи, она двинулась к пылающей жаровне. Взгляд ее запавших глаз бегал от нее к стынущему на земле бруску, от глаз отца до изувеченной ладони Федеана — и обратно. Руки Валькои под широкими рукавами судорожно сжимались, посиневшие губы дрожали. Не сделав и шести шагов, она с рыданием повалилась на колени. — Не могу! — Как не можешь? — сдвинул брови лорд Сурит. — Не ты ли недавно рыдала передо мною и требовала мести за свое бесчестие? Клянись! — Я не могу! — Милорд, пощадите! — Мать бросилась к дочери, обняла, но лорд Сурит знаком велел оттащить ее, несмотря на сопротивление. — Клянись! — Он невиновен! — со стоном вырвалось у Валькои. — Я оклеветала его! Матушка велела мне… Он не поддался, выгнал меня… И я пошла к младшему конюху и отдалась ему… а потом дала серебра и велела поутру уходить… Я не виновата, это мать меня заставила… — Милорд, нет! — Леди Сурит вновь бросилась к дочери. — Она не знает, что гово… — Молчать! — прогремел лорд Сурит на весь двор. Лицо его застыло, он обернулся к советнику: — Уведите их обеих. Их судьбу я решу потом. — Дура! — Леди Сурит вырвалась из рук слуг и отвесила рыдающей Валькое пощечину. — Кто тебя заставлял ложиться под мужлана? Ты сама виновата! Валькоя, словно обезумевшая, с рычанием кинулась на мать и чуть не вцепилась ей в косы. Слуги тотчас растащили обеих женщин и уволокли под оглушительные вопли и мольбы, оставшиеся тщетными. Федеан смотрел на это, и недавняя боль уступила боли душевной. Теперь он понял все полностью. Один лишь вопрос тревожил его: что руководило леди Сурит — желание выгодно пристроить дочь или чье-то коварное наущение? Быть может, однажды он узнает и это. Сердце Федеана преисполнилось жалости к лорду Суриту — после того, как увели женщин, тот не проронил ни слова. На нем по-прежнему не было лица, он смотрел в землю, словно не знал, что сказать и что сделать. Толпа не спешила расходиться. Федеан медленно зашагал к лорду Суриту. Недавняя слабость уже прошла, и сознание сделалось необычайно ясным. Кровь неслась по жилам, как бешеная горная река, лицо и тело пылало, точно в лихорадке. Когда он заговорил, голос его прозвучал резче, чем он того желал. — Теперь, милорд, — сказал он, стараясь говорить тише, — вы позволите мне уехать? Лорд Сурит медленно поднял голову, взглянул ему в глаза. С изумлением Федеан увидел в них блеск непролитых слез. — Непременно, — так же тихо ответил лорд Сурит. — Но сперва я попрошу у вас прощения за незаслуженную обиду — и за то, какими оказались мои домочадцы. Боги мне свидетели, это я виновен в том, что не сумел воспитать свое дитя, как должно. Поверьте, они обе понесут заслуженное наказание. Того, что было, не вернуть назад, но я готов уплатить вам по старому обычаю любую виру за нанесенное оскорбление и увечье. — В этом нет нужды, милорд, — сказал Федеан. — Вас ввели в заблуждение, и, хвала Создателю, правда выяснилась. Сейчас я желаю одного — продолжить путь. — Блажен государь, которому служат такие люди, — воскликнул лорд Сурит. — И велик бог, которому они кланяются. Вы заставили меня задуматься о многом, милорд Тро. Можете передать королю Неватану от имени моего дома: север поддержит его. А сейчас поезжайте, если в силах, и да хранит вас ваш бог. — Благодарю, милорд. — Федеан поклонился, но, чтобы распрямиться, пришлось опереться на руку Оскона. — Я передам ваши слова государю. Да пребудет с вами благословение Превысшего Создателя. По приказу лорда Сурита слуги распахнули ворота. Пока Глиф старательно перевязывал руку Федеана, все воины уже забрались в седла, взяли в поводья коней, груженых припасами и снаряжением. Не без труда Федеан взобрался на коня, сжал поводья левой рукой. Недавнее возбуждение прошло, сменившись неожиданной слабостью. Перед глазами распахнулся было черный овраг, но тут же исчез. Ворота остались позади. Маленький отряд ехал по расчищенной дороге, минуя свежие темные проплешины в белом снегу. С ними в ногу шла стремительная весна.***
— Иначе никак нельзя было, милорд. — Глиф чуть не плакал, складывая в сумку инструменты. — Лучше потерять руку, чем жизнь. Мрачно покосился едва пришедший в себя Федеан на перевязанный обрубок правой руки. Рядом валялась еще не убранная отнятая кисть — почерневшая, распухшая, смердящая. Трудно было поверить, что этот уродливый кусок мертвой плоти еще недавно был его рукой и вздымал в бою меч. Что же будет теперь? Федеан отвернулся, кусая губы. В глубине души взметнулась невыносимая горечь наряду с лютой жалостью к себе. Калека. Однорукий. Боль душевная стискивала сердце острыми когтями, глуша боль телесную. Как несправедливо! Он был невиновен, он был прав — и лишился руки, доказывая свою правоту. Не в чем было винить лорда Сурита — он тоже искал справедливости так, как считал нужным. Горечь и злость утонули в этой новой мысли: может ли быть иначе в мире, где нет единого закона? Где нет единого короля? Невольно Федеан улыбнулся, благодаря мысленно Превысшего за мудрый, хотя и жестокий урок. Пускай он потерял руку — но тем самым убедил северного лорда поддержать государя, сделал то, чего не достиг бы целым месяцем уговоров и посулов. Теперь сомнений нет. Единая Аскелла с единым законом — вот то, ради чего он станет жить, за что станет сражаться. За короля, способного дать каждому твердую уверенность в справедливости. В наспех поставленный шатер вошел Ампалат. Позади вспыхнуло алое зарево заката — надо же, удивился мельком Федеан, когда он лишился чувств от боли и лихорадки, едва наступил полдень. И двух дней не пробыли в пути, и как надолго задержатся теперь… — Как думаешь, Глиф, — спросил Федеан самым будничным тоном, — как скоро я смогу двинуться в путь? Прежде чем цирюльник ответил, подал голос Ампалат: — Вы так ничему и не научились, милорд. В глазах старого воина сверкали слезы. Он с жалостью глядел на своего господина, который таким молодым сделался калекой. Федеан принял эту жалость — и понял, как он должен жить отныне, какой пример подавать. — Думаю, — медленно произнес он, — мне придется учиться многому. Например, сражаться левой рукой. Под недоуменные взгляды слуг Федеан улыбнулся и прикрыл глаза, поддаваясь невольной слабости. Впереди маячили знамена государя и маленький деревянный замок к востоку от Васарина. И бледная дева с длинными черными косами, которая ждет его там — и назовет своим, даже если он лишится обеих рук. Улыбаясь по-прежнему, Федеан заснул, чтобы наутро продолжить путь.
Примечания:
Для измерения времени в Аскелле существуют две меры: малые и большие песочные часы. Каждый переворот отмечает минувшее время. Потому так и говорят: «через один переворот малых часов» (около четверти нынешнего часа, т.е. 15 минут) или «через один переворот больших часов» (обычный час - 60 минут).
С мерами времени связана и мера расстояния - алкейм (около полутора километров); расстояние, которое обычный мужчина проходит в среднем за малый переворот часов.
