сахар-песок

Необыкновенная — жжётся-вертится на языке уголёк смазанный, целует кожу жало змеиное. Он тише мертвеца, сшивает губы проволокой медной, скалится мимолётно-скользко. На подкорке царапается осознание, что пропал, переломанными лапами запутался в тенётах зверолова, там и оставшись по собственной воле. Страшно. Под рёбрами, соцветиями пёстрыми-выстраданными, лепестками нежными, распадаются печень, лёгкие, сердца железный кусок. Снаружи — бел, завёрнут в листы стальные. Смотрит куда-то мимо, ищет языку место: жмёт к нёбу, цепляет зудящий кончик меж зубов, жуёт — лишь бы слово неосторожное (забытое быть пережёванным и беспощадно проглоченным) не прилипло к губам, преодолев заборчик рёбрышек-зубьев. Скрипит песком на зубах сахар, режет зазубренными краешками дёсны гранатово-алые. Установка « м о л ч а т ь » застревает снежной грязью, раскисшей вонючей весной, где-то в горле; у Фуки руки — податливый княжик — обвиваются удушливо-мягко вокруг чужой шеи, кольцом некрепким смыкаются на плечах. А Карамия лев. И объятия его любовные какие-то львиные, широкие, тёплые, беспощадно-ласковые. Руки обхватывают спину худую и девичью поперёк, греются теснотой два тела. Хочется завыть, сплести букет из переплетения цветастых артерий-вен и подарить, разодрать нежности клейкие, раскидать по разным углам. Но Аксель лишь выдаёт жалкое, смехотворное: «босс». Будто скулёж сможет навечно умертвить этот калейдоскоп ужаса.       — Да?... — издевается, может, зовёт откуда-то из объятий, приглушённо, витком дремлющего дыхания в светлую макушку. Но Фука, встревоженная голосом, принимается ёрзать, выпутываясь из доброго переплетения тел, в ответ на что Карамия не сыпется возмущением: безропотно ослабляет объятия, выпрямляется, смотрит чётко вперёд. Взгляд — терпкий янтарь, медовое солнце — продавливает кожу. Аксель едва дышит — Да, что такое?       — Отчёт, — напоминает смято.       — Точно, — беззлобно зубоскалит — я и забыл.