Что ты помнишь о ней?

-Миш, а какой она была, что ты помнишь о ней? -Что я помню о ней?.. Воспоминаний о ней так много, они так свежи, и это больно. Наверное, стоит начать с чего-то одного? Например, с её лица? Её круглого, почти по детски невинного лица. Он помнит любил дёргать её за щёчки, они были у неё как у хомячка, пухленькими и мягкими, тряслись ещё во время бега или прыжков, или других активных движений. Ей самой это не нравилось, она часто прикусывала внутреннюю их сторону, пытаясь хотя бы скрыть дрожь. Он пытался заверить её, что этого не стоит стыдиться, это нормально, но переубедить её всё же не удалось. Её в принципе невозможно было заставить что-либо сделать, если она этого не хотела, она всегда стояла на своей точке зрения и отказывалась или изменяла её только в тех случаях, когда действительно понимала, что не права. Истинно, упрямая ослица. Она умела принимать и выслушивать чужое мнение, соглашаться с ним, если нужно, умела принимать свои ошибки, и это в ней ему очень нравилось. Он также помнит её васильковые глаза. Нет, даже не васильковые, они были чуть темнее чем васильковые, и оттенком ближе к цвету прохладного осеннего утра, за столько лет знакомства с ней он научился отличать их от других цветов. При первой их встрече они были тусклые, словно мёртвые, с каждым днём проведённых с ним, они становились всё ярче и ярче, пока не стали светиться словно две ночные звезды. Только в двух случаях они снова тускнели. Один он ненавидел всей душой, другой же просто обожал. Он ненавидел, как они тускнели от грусти или разочарования, от слёз или обиды (а она умела мастерски скрывать такое), ему хотелось разодрать и разорвать причину, даже если причиной был он сам. Особенно если причиной был он сам. Он считал великолепным, когда её глаза тускнели от возбуждения, наполнялись дымкой чистого желания, как закатывались, резко открывались и снова закрывались, как дрожали ресницы. Он помнил её длинные трепещущие ресницы, которые он всегда сравнивал с порхающими бабочками, помнил мягкие и податливые, но в то же время сухие и искусанные, розовые губы. Они не были ни большими, ни маленькими, они были среднего размера, такого, какого нужно. Они были все в шрамах и царапинах от её собственных зубов. Да, она часто нервничала, ей нужно было как-то отвлечься, ну и вот, выбрала она именно этот способ. Михаил этого откровенно не одобрял, но и сделать ничего с этим не мог, она всё равно стояла на своём. Он помнил её мягкие длинные чёрные волосы, которые она вечно собирала в одну и ту же причёску, почти никогда её не меняла. Казалось, что на уход за своими волосами ей плевать, будто единственное, что она делает, это элементарное их мытьё, да и то, хозяйственным мылом. Он знал, что это не так, а иначе бы она не расчёсывала волосы по несколько раз на дню, издавая разочарованный вздох каждый раз, когда на расчёске оставалось слишком много (на её взгляд) волос, она бы не всматривалась так внимательно в надписи на этикетках шампуней, она бы не использовала всевозможные бальзамы и кондиционеры, не сидела около зеркала, поправляя каждую выпавшую прядку. Он не понимал такой тряски буквально за каждый волосок, но против, не был, ему это только нравилось. Эдакая немного шокирующая, но всё же приятная неожиданность. Благодаря этому её волосы были такими мягкими, такими приятными на ощупь. Он часто гладил их, запутывал в них пальцы и расчёсывал. Она тогда только для виду ворчала и надувала губы, хотя сама от удовольствия чуть ли не мурчала. Он помнил какое красивое тело она имела. Она была низкой, но точно не коренастой, она была как-будто была. Уменьшенной… И это было просто великолепно, ростом она не доходила даже до его плеча, и чтобы поцеловать её, ему нужно было наклониться. Она также не была толстой, даже пухлой, она была нормальной, не толстушкой, но и не слишком худой, идеальной, проще говоря. Удивительно на самом деле, но она совсем не комплексовала по поводу своей фигуры, не принижала и не возвышала, принимала себя такой, какой родилась. Да, она могла переживать за своё лицо, за волосы, она переживала за своё внутреннее естество, за её личностные качества, за ум, но только не за фигуру. За грудь она, соответственно, тоже не волновалась, хотя по её словам, грудь была у неё раньше меньше среднего. Но со всеми этими беременностями (он извиняется за это, за свою природу, за то, что он хотел этого так часто, и просто не мог сдерживаться пред ней) он этого никогда и не замечал, мог узнать это только из старых фотографий её юности, которых всё равно было немного. Её ноги, её бёдра… Её бёдрам можно было посвящать целые песни… Он был готов даже фан-клуб её бёдер создать, фан-клуб шикарных бёдер Тамары, если угодно. Они были прекрасны, и не только он так считал, её бывшие, о которых она говорила не много, буквально случайные пара упоминаний, они считали также. Он любил их упругость и мягкость, он любил их стройность и объём, любил их вес на своих плечах, любил как она сидела у него на коленях, положив руки за его шею или цепляясь за ткань на его груди, он любил как они обхватывали его талию и притягивали к себе, да чего и греха таить, любил как они дрожали и случайно сжимали его голову, не сильно, она, конечно же, всегда старалась этого не допускать, но всё бывает в первый раз, как говориться. А ещё, руки. Её нежные маленькие ручки. Он помнил, что её ладони на самом деле были жёсткими и сухими из-за работы по дому, из-за но ему они всегда казались самыми нежными, самыми мягкими, будто бархатом обитые. Он знал, что её кожа чувствительна, даже от малейшего контакта с водой высушивалась и, как она говорила, «трескалась» и «жгла». Поэтому он старался покупать ей лучшие увлажняющие крема, с самыми лучшими отзывами, с самыми лучшими запахами (у неё был один хороший крем, подаренный матерью в детстве, он хорошо увлажнял кожу и снимал раздражение, но она жаловалась на его противный запах, потому им и не пользовалась), самые действенные. Она всегда отвергала их, говорила, что не нужно, говорила, что не понимает, зачем он это продолжает делать, угрожала продать их на алике. Он знал, что это лишь отговорки, пустые угрозы, ибо в противном случае он не слышал бы тихое " спасибо», настолько тихое, что казалось, она произносит это беззвучно, одними губами, она бы не прятала их в самые закрома, вместе с другими его ей подарками, он бы не чувствовал запаха этих кремов, он бы не видел, как она сама прикладывала руки к лицу, якобы почесать нос или подправить волосы, на самом деле зная, что она вдыхает этот аромат. (Она однажды так пошутила, мол, ты меня так задариваешь, может, ты кое-чего ждёшь в ответ, а, папочка? Они оба не спали в ту ночь) Она вообще любила нюхать что-либо. Только что купленные вещи, еду, духи, крема и шампуни, он знал, что она специально хранила старый чехол от телефона, подаренный, кстати, вместе с ним и беспроводными наушниками, только из-за запаха предыдущих владельцев, даже трогать руками его боялась, боялась сбить запах. Кто-то бы назвал это наркоманией, он находил это очаровательным. Он помнил как она этими своими ручками брала его, как она мягко водила пальцем по полоскам и отметинам на его ладонях, гадала. Они оба знали, что это неправда, но это было забавно. Он уже не так ясно помнил, что именно она ему тогда говорила, вроде прямая линия судьбы означает… А что она означает? Этого он не помнил. Он помнил, как эти руки обнимали его, как гладили по голове, как пальцы вплетались в его волосы, расчёсывали, помнил, как цеплялись, царапали, сжимались и переплетались пальцы в порывах страсти, как нежно водили по губам, носу, щекам, как робко и легко, почти незаметно, касались его, будто прося разрешения коснуться, хотя он неоднократно говорил ей не боятся и трогать его везде и когда захочется, как держали у груди их детей, как делали «шпуньк» по их носикам, ради шутки, подразнивания, или когда они шалили (мало кто поверит, но она делала это и с ним, когда он вёл себя как ребёнок, ужасно стыдно), как она держала за руки и их, в конце-концов. Он помнил, какими они были удивительно маленькими. Он определённо не мог назвать себя высоким, он был среднего роста, средних размеров, но чёрт возьми, даже так её ладони умудрялись быть настолько очаровательно маленькими, почти в два раза меньше его. Он мог спокойно накрыть обе её ладони своими. Они делали так иногда, она складывала свои ладони в некое подобие лодочки, а он накрывал их своими. Она когда-то сказала, что в её народе такое считается высшим проявлением привязанности, клятвой в вечной защите и любви. Боже, он клялся её защищать. Её руки сейчас лежали неподвижно, одна вытянутая вдоль тела, другая на неподвижной груди. До боли в груди бледные, холодные, жёсткие, но всё такие же маленькие. Мёртвые, как и она сама. Он не верил, не мог поверить, он хотел взять её ладони в свои, согреть, как делал всегда, хотел, чтобы она проснулась, похлопала растерянно своими длинными ресницами, (словно порхающие бабочки, вспомнил он внезапно это сравнение) спросила где же она, почему не дома, он бы улыбнулся, сказал что всё в порядке, взял бы её на руки и понёс домой, свою принцессу, уже, наверное, королеву. Она не проснулась. Строгий чёрный костюм неприятно сжимает всё его тело, ему кажется, что от туго завязанного синего с полосками галстука его тошнит. Церковные колокола противно звенят в ушах, ему кажется, что из его ушей сейчас пойдёт кровь. Когда кажется — креститься надо, ему говорили. Михаил ненавидит церкви и их священнослужителей. Михаил ненавидит этот день.