Абстиненция

      Сквозь шум в ушах и цветастую темноту плотно зажмуренных век слышится хлюпающий звук и сдавленное покашливание. Стянутые в тугой узел мышцы в паху расслабляются, и притихший Арсений, вцепившись ногтями в дверную ручку внедорожника, силится прочувствовать момент в полной мере и не думать о том, что вскоре ненавистный узел завяжется с новой силой. Он выравнивает дыхание, медленно открывает глаза и какое-то время рассеянно смотрит в одну точку перед собой. С пассажирской стороны слышится копошение — Дима, вытерев подбородок краешком толстовки, достал покоцанную флягу из внутреннего кармана куртки и жадно к ней присосался.       — Хочешь? — Арсений заторможенно поворачивает голову к протянутой фляжке, от горлышка которой разит чем-то крепким и, может быть, слегка паленым.       Безмолвно переглянувшись с парнем, похожим на взъерошенного воробья, он без тени пренебрежения сделал несколько глотков, снова крепко зажмурился и слепо пихнул флягу в плечо ее владельца. Дима издал тихий смешок и на долю секунды накрыл его пальцы своими.       — Ниче, щас полегчает, — легко сказал он и спрятал баклажку за пазуху. — Ты только ширинку застегни.       Арс, проглотив сдавленный стон, опустил глаза к приспущенным брюкам и, игнорируя новый укол возбуждения, слитого со стыдом, небрежным жестом накрыл хозяйство резинкой трусов. От косого взгляда со стороны не хотелось сбежать, укрыться или забиться в истерике — эти глаза видели его нагим, грязным, больным, одержимым собственным недугом, им было все равно — им было никак. И возникшее из ниоткуда пренеприятное чувство никоим образом не сопрягалось с человеком, минутой ранее обуздавшим его низменную потребность всего-то за очередной задрипанный зиплок. Оно приходило почти всегда, тихо-мирно ютилось в укромном уголке и вскоре оставляло его в покое: наблюдало, выжидало, засыпало. Просто было.       Время неумолимо двигалось к полуночи. Он осознал это с толикой разочарования и досады на самого себя, когда, спохватившись, бросил мимолетный взгляд на циферблат наручных часов. Попытка оставить Диму дожидаться его у ворот с треском провалилась, столкнувшись с довольно простым и очевидным вопросом — «Почему?» — на который Арсений отчего-то не смог дать внятного ответа, и, отмахнувшись, велел лишь тихо постоять на пороге и никуда не уходить.       Как ожидалось, дом встретил его опустошающей тишиной и вырвиглазным, но все же поправимым бардаком, резко контрастирующим на фоне того ужаса — разгромленной мебели, разбитых окон и выбитых дверей, — который он успел себе нафантазировать. Носком ботинка быстро отодвинув тряпку, очень похожую на одну из его водолазок, скомканную прямо под дверью спальни, Арс шустро пересек комнату, нашарил предпоследнюю заначку порошка в потайном отверстии шкафа и вернулся в прихожую, сталкиваясь с едва заметным налетом недоумения на обыкновенно спокойном лице Димы.       Признаться, таким взволнованным Арсений видел его впервые.       Получив свою долю, он не ушел, как бывало раньше, вместо этого принявшись обиженно скулить и, не добившись желаемого результата, зачем-то распыляться в не нужных никому угрозах. В какой-то момент он даже осмелился оттолкнуть мужчину и рвануть по коридору, кажется, в попытке найти ответы на свои вопросы — полуголого Шастуна, растерянно свернувшегося в соседней комнате, — но быстро утихомирился, когда Арсений из последних сил впечатал его затылок в стену, и окончательно сдался при виде пушки, направленной в его голову.       Воцарившаяся нерушимая тишина успокаивала и одновременно давила на мозг и натянутые нервы, угрожающе потрескивающими под ее весом. Ослабевшее тело молило о пощаде, поэтому, прежде чем отправиться на поиски живого или мертвого парня, наверняка затерявшегося в одном из углов не очень-то просторного дома, Арсений, в который раз наплевав на обувь и пальто, заковылял в спасительную полутьму гостиной и шумно рухнул в ближайшее кресло, ненадолго прикрыв глаза. Прошло от силы полминуты, когда в полумраке комнаты послышалось нарастающее тяжелое дыхание, заставшее мужчину врасплох: он распахнул воспаленные веки и вгляделся в едва различимые очертания скрученного на диване тела. Нервно дернувшись, Попов сипло зашептал в темноту:       — Антон?       Последовало несколько секунд молчания — кажется, даже посвистывающее дыхание сошло на нет, — после чего со стороны дивана донесся неразборчивый хрипящий звук.       Придвинувшись ближе, Арсений напрягает почти привыкшие к темноте глаза, зачем-то желая рассмотреть парня получше — как минимум, хотя бы на наличие серьезных травм, неправдоподобно мямлит его прихрамывающая совесть, — вследствие чего обнаруживает отсутствие на парне штанов, которые мгновениями позже он найдет на коврике за своей широкой двуспальной кроватью, оказавшихся там по неизвестным даже для Шастуна причинам. Он припоминает разбросанные по дому кучки вещей и неосознанно кивает собственным мыслям.       Скрипучий голос затихает охотно и быстро, будто в попытке избежать неизбежного, и Арсений замолкает следом, напряженно смотрит в темноту и, наконец, хватается за тревожную мысль, таящуюся в его вибрирующей груди и подрагивающих конечностях.       — А ты… слышал, как я пришел?       Он ожидал вранья. Молчания, увиливаний, встречных вопросов — чего угодно, но никак не односложного честного «да», сказанного ровным, почти не дрогнувшим голосом. От услышанного становится едва ли легче; сгорбившись до хруста в пояснице, Попов роняет лицо в ладони, с силой трет покалывающие щеки и опухшие веки, не замечая робкого поскрипывания диванных пружин, отгоняя непрошеное смятение, и сам решается увести тему в более безопасное русло.       — Прости, за то что бросил. Так и знал, что тебя начнет ломать, но пришлось…       Но не успевает закончить мысль, как уже сменивший положение Шастун, прижимающий подушку к белесым бедрам и впалому животу, резко выдыхает три отвратительных слова все тем же ровным голосом.       — Дай мне что-нибудь.       Хмурый взгляд сверлит темную фигуру в том районе, где должно находиться лицо; мужчина вновь проходится ладонями по щекам, раздраженно трет сухие губы и чувствует, как напрягаются мышцы.       — Нет, — он звучит грубо и непоколебимо даже для собственных ушей, но не оказывает никакого влияния на приставучего пацана.       — Я все слышал, Арс. Мне-то Игорь точно поверит.       Из груди вырывается нервный смешок, который Арсений старательно пытается выдать за насмешливый, и с ликованием отмечает, что ему это удается, когда из дверного проема кухни на него пялится недоуменная помятая мордашка, последовавшая за ним по пятам. С невозмутимо-утомленным видом он, в черной рубашке с расстегнутыми верхними пуговицами и не менее черных брюках — пальто и обувь он сбросил в прихожей по пути сюда, пиджак, сложенный вдвое, висел на одном из стульев, — достает долгожданную бутылку коньяка и неприметно скашивает взгляд на прошлепавшего к столу Антона, пытающегося скрыть оголенные ноги за высокой столешницей кухонного островка, и его недовольный сонный взгляд и сложенные на груди руки выглядят скорее мило, забавно даже, нежели грозно, отчего Арсению удается немного расслабиться, рассудить здраво и, наконец-таки, прийти к логичному, единственно верному выводу: Антон ничего не знает.       Его слова, очевидно, были лишь неудавшейся попыткой шантажа, основанной на отрывках произошедшего и его собственных домыслах. И, даже если бы он увидел всю картину в целом, все равно не мог представлять угрозу: о существовании Панина он пока что не знал, а при встрече с ним — как надеялся Арсений, первой и последней — единственной проблемой для Шастуна будет лишь его собственная задница; возможность пересечься с Димкой, учитывая все обстоятельства, скатывалась к нулю, как и его тщетные попытки припугнуть мужчину собственными подельниками.       Кстати, о них.       Если сложить все их разговоры с Быком и его странные реакции, если быть предельно честным хотя бы с самим собой — Арсений думал, и временами был абсолютно уверен в том, что Игорь в какой-то мере был в курсе всего, что происходило между его напарниками. Он просто не мог не догадываться, того не позволяли их тесные отношения с Поповым и невообразимая игорева проницательность, которая, возможно, сыграла двойную роль в их непростой ситуации, ведь сдавать идиотов Панину и его прихвостням Игорь не спешил и, как думалось Арсению, вряд ли планировал. И тем не менее, его осведомленность сквозила в каждой стычке, упреке и недовольном взгляде, будто вцепившийся намертво клещ, невидимый чужому глазу, неимоверно противный и безусловно уверенный в том, что его носитель и дальше будет пребывать в блаженном неведении, пока ненасытная букашка копошится под кожей и высасывает из него все мыслимые соки. Арсений знал — они оба знали, — рано или поздно это его доконает, и Игорь, не размениваясь на сантименты, разом обрушит на голову Попова весь скопившийся в теле яд и затолкает раздувшегося паразита в его поганую лживую глотку.       Великодушно выделенная для них неделя началась с тщательной уборки — следствия абстинентных антоновых припадков — и отказов от пищи и даже воды. Шастун просил только сигареты и травку, которые, естественно, не мог получить, а потому решил устроить настоящую забастовку, что, стараниями Попова, продлилась всего сутки: отзвонившись Игорю, он кое-как выяснил, на что у Антона могла быть аллергия, чего он просто не любит и что, по мнению Быка, больше всего обожает. Как оказалось, вкусы парня были весьма неприхотливыми: он любил бифштексы. Всего через полтора часа езды в ближайший магазин и нескольких минут корпения у плиты — зачастую Арсений предпочитал готовить самостоятельно и лишь изредка брал еду навынос — проблема с вынужденной голодовкой была решена на корню: к его облегчению, любовь пацана к жареной свинине, которую он не то что не ел — даже в глаза не видел, как минимум, весь последний год, оказалась куда сильнее желания дунуть.       Сразу после того, как Шастун прекратил маяться херней и начал нормально питаться, их отношения мало-помалу пошли на лад. Они могли часами сидеть в одной комнате, сначала молча и каждый при своем деле, затем — обмениваясь короткими высказываниями, что с каждым разом становились все объемнее и осознаннее, и в какой-то из дней, наконец, обратились полноценными диалогами на отвлеченные, не касающиеся их работы и образа жизни темы. К четвертому дню совместного «заключения» — именно «заключения», ведь на самом деле Арсений, в целях эксперимента или просто по дурости, несколько раз оставлял входную дверь открытой, до которой, как выяснилось, парню и вовсе не было дела — Попов мысленно окрестил его хорошим, благодарным даже собеседником, который, хотя и не знал многих «заумных», как выражался сам Антон, вещей, был не прочь выслушать чужие мысли и выучить что-то новое, а иногда — и это, воистину, стало для Арсения наилучшим открытием последних дней — высказать свою, достаточно обоснованную точку зрения, которая изредка затрагивала и мир литературы, от которого оный арбатский ребенок девяностых был так далек.       Неясное чувство, зародившееся еще тогда, на террасе дешевого бара, постепенно приобретало новые очертания. Образ здравомыслящего Шастуна попеременно наслаивался на запечатленный в мозгу вид прилизанных, обыкновенно кудрявых волос, поблескивающие цепи, широкие кольца на тонких пальцах, кожанку, скрывающую такие широкие, но такие хрупкие плечи, берцы и узкие джинсы, подчеркивающие красивые мужские ноги, сливался с теплым свитером, аккуратным, покрасневшим от холода носом с крошечной, едва заметной родинкой на самом его кончике, джинсовкой, бледным шрамом-полумесяцем под правой глазницей, светлыми штанами, фисташковыми глазами и одуванчиком на башке, с которыми он впервые заявился на порог этого самого дома, его упрямство и самонадеянность, и уникальную способность вести дела, казалось, даже не требующую особых усилий, что в совокупности пробуждало в мужчине целую палитру различных эмоций, приправленную неизменным, присущим его больной натуре практически животным влечением.       На протяжении нескольких дней оно бесцеремонно вырывалось наружу в самые непредсказуемые моменты — даже присутствие рядом Антона было необязательно, — вынуждая Арсения ошалело срываться к двери подвала, кухонному шкафчику с таблетками, виски или салону внедорожника, если вдруг оставались силы. По выражению на (слегка подрумянившемся за неполную неделю) лице парня было понятно: в такие моменты Попов пугал его до чертиков. В первый раз Шаст даже порывался вызвать скорую, видимо, настолько испугался его раскрасневшейся морды, тяжелого дыхания и заплетающихся ног, так резко сменивших вполне себе здоровый и адекватный, привычный уже арсеньевский вид. Тогда, закинувшись первыми попавшимися подавителями, срок годности которых он даже не удосужился проверить, Арсений насилу вытащил трубку стационарного из вспотевших тонких ладоней, не отказав себе в удовольствии подержаться за них чуть дольше, чем того требовалось, приговаривая одни и те же заезженные фразы, дабы успокоить — кто бы мог подумать — не на шутку встревоженного пацана.       Несмотря на подобного рода исключения, они не нарушали личных границ и не докучали друг другу излишними вопросами. Антон почти не спрашивал о сроках своего пребывания в чужом доме, хотя иногда мужчине чудилось странное, несколько отрешенное выражение на его лице, о причинах возникновения которого он смутно догадывался. Арсений почти не спрашивал о его (не)желании находиться на чужой территории, в частности, потому что знал: на данный момент его ответ, каким бы он ни был, никоим образом не мог повлиять на выезд Антона за пределы предоставленных ему владений, как минимум, до конца текущей недели, — как и не спрашивал о желании увидеть или хотя бы поговорить с Быком, которого сам парень не проявлял и вовсе, по крайней мере, внешне. Оно и к лучшему, с безмолвным кивком заключал Арсений каждый раз, когда в его памяти всплывал их с Игорем разговор на парковке.       Все изменилось к концу пятого дня трезвости, когда Арсений предоставил парня самому себе на несколько долгих часов и вернулся уже к ужину, застав бледного Антона за вялым ковырянием скромной порции картофельного пюре и нетронутого мяса, что, несомненно, сразу же заставило мужчину насторожиться. Он предпринимает всего одну попытку выяснить о его самочувствии, на что получает очевидный дежурный ответ, и не сводит с него взгляда до тех пор, пока парень не выходит из кухни, судя по звукам, прямиком в ванную. Осторожно проследовав за ним, Арсений приникает к двери и стоит так несколько минут, прислушиваясь к шуму воды и едва различимым ее всплескам, после чего все-таки решается вернуться к шкафчику, чтобы пригубить чего-нибудь покрепче только что распитой ими бутылки вина.       Он успевает осушить всего один стакан, когда со стороны коридора доносятся непонятные сдавленные звуки, за ними — щелчок распахнувшейся двери и уже совершенно четкие стенания Антона над унитазом. Звон стакана, ударившегося о столешницу, полумрак коридора, настежь открытая дверь и льющийся из нее свет, хлопок крышки унитаза и рассевшийся на полу окровавленный Шастун, наспех укрывшийся полотенцем. Неуверенно застыв в дверном проеме, он с тревожным видом всматривался в мальчишеское землистое лицо, рассеченное тонкой багряной струйкой от кончика носа до подбородка.       — Что с тобой такое? — негромко заговорил Арс, переступая порог комнаты.       — Уйди, — сиплый голос заставил мужчину безвольно остановиться и на несколько долгих секунд всмотреться в его сжавшуюся, неведомым образом трижды уменьшившуюся в размерах фигуру.       — Антон…       Казалось, внезапно зародившийся позыв сгрести худощавое, забрызганное кровью тело в охапку в один миг захватило его разум — окончательно, всецело, до трясучки в коленях и зубного скрежета, — но раздавшиеся слова, походящие на отчаянный рык забитой дворняги, заставили обратить внимание на озлобленное выражение, покрывшее его лицо, и суть повторившихся слов:       — Уйди отсюда, Арс.       Мгновенно умеривших пыл и вынудивших сделать то, чего хотел сам Антон.       На кухню, где его ждала начатая бутылка и пустой стакан, он возвратился с неприятным давлением в висках. Попов медленно подошел к высокому столу и уперся в него ладонью, прислушиваясь к звукам из коридора; одной рукой открыл бутылку, наполнил широкий стакан до половины, с шумом отодвинул пойло в сторону и притянул бокал, облокотившись о столешницу и сильно сгорбившись. В неясной голове не было мысли лучше, кроме как дотянуться до стационарного и набрать Игоря, но сперва, конечно, опрокинуть в себя злополучный виски.       Тихий шлепающий звук босых ног донесся из коридора как раз в тот момент, когда Арсений, вдоволь насмотревшись в колеблющуюся янтарную жидкость, осушил емкость в два больших глотка. Облизнув и поджав розовеющие тонкие губы, он покосился на телефон, притянутый сюда кем-то из парней из самой гостиной (благо, длина провода позволяла затащить его даже в подвал), мирно ютившийся на краю кухонного острова, затем медленно перевел глаза к темному прямоугольнику, выделяющемуся на светло-бежевой стене — дверному проему. Часы на той же стене и его правой руке показывали четверть одиннадцати: Игорь почти наверняка был дома и почти наверняка не спал, чего Попов не мог (знать) сказать о маленькой девчушке, делившей с ним его по-холостяцки узкую двухкомнатную квартирку с бумажными стенами, которые с трудом могли сдержать даже ленивое шарканье игоревых тапочек на кухне, не то что звонкую трель телефона, о местоположении которого Арсений вообще не имел ни малейшего понятия. Приняв решение сперва разобраться в ситуации самостоятельно и отсрочить звонки до утра, мужчина осторожно двинулся к коридору, нервно усмехаясь чему-то в своей голове.       Он застал Антона в гостевой, зависшим перед распахнутой дверцей шкафа и, кажется, с натянутым на нос воротом его, Арсения, старой, огромной даже для Шастуна, футболки. Судя по всему, парень был где-то далеко в своих мыслях и не замечал чужого присутствия: он просто стоял, стоял очень долго и практически неподвижно, и лишь ссутуленные плечи изредка подрагивали под чужой одеждой, в которой утонуло его болезненно-худое тело.       Тогда, впервые за все время их знакомства, парнишка показался ему поистине недосягаемым.       Арсений смотрел в его курчавый затылок, безмолвно замерев в дверном проеме, и не мог даже предположить, о чем именно думал Антон в этот самый момент, но был уверен: то было нечто сокровенное, глубокое и тщательно сокрытое подальше от посторонних глаз — возможно, иногда даже от него самого, — то, что никак не соотносилось с наркотой и прочими обыденными для его образа жизни вещами, то, что могло настигнуть в самый неподходящий для него момент — момент истинной слабости и всецелого разочарования, что, как думалось Арсению, лишь изредка наступали для таких людей, как Шастун: упрямых, ершистых. Сильных.       Ведь он, несмотря на все неудачи, неприятности и, казалось бы, в корне загубленную жизнь, был именно таким: Антон был сильным. И выпавший на его, Арсения, долю шанс воочию наблюдать за парнем в столь исключительный момент будоражил нутро и порождал противоречивые желания: выйти из комнаты и оставить пацана в покое или, наконец, сойти с порога и ворваться в его личное пространство, наплевав на приличия и их негласное правило не пересекать невидимую черту.       И, конечно, он просто не мог противостоять соблазну соприкоснуться с таким — отрешенным, слабым, открытым и наверняка очень чувствительным — Антоном. В конце концов, он был просто обязан поинтересоваться о его самочувствии, что, впрочем, и поспешил сделать, сократив расстояние между ними в пару широких, но все еще осторожных шагов.       Чего и следовало ожидать, реакция парня была весьма своеобразной: взяв начало с привычной Антону язвительности, она продолжилась коротким ступором, подкинула заезженную, как небезызвестный жеребец по кличке Боец, тему самобичевания напополам с провокацией и завершила блистательным выпадом — грубым и смазанным столкновением губ, окончательно выбившим его из колеи, а заодно и весь воздух из легких.       Минутное помутнение прервал странный диалог, больше похожий на прелюдию — драки или грубого секса, сперва сложно было разобрать, — пьянящий смрад самокрутки и жадные, грубые объятия с впивающимися в кожу короткими ногтями, худые бедра, облаченные в мягкую и теплую ткань домашних штанов, в сильной хватке красивых узловатых мужских рук, очередной смазанный поцелуй, смущенный скрип матраса, тяжелое дыхание и возрастающее напряжение в мышцах.       Что бы это ни значило, одно было бесспорно: он дорвался. Спустя дни изводящих метаний и десятки сумбурных побегов от Антона и самого себя, Арсений, наконец, дорвался. И теперь казалось, будто все их слова и действия всегда, всегда вели к этому моменту: они копились в воздухе, точно углекислый газ, которого нечему поглотить и которому некуда деться, потому что в комнате из четырех стен, потолка и пола нет ни дверей, ни окон, ни даже щелей. Были только они — источник и сорбент в одном (точнее, в двух) лице, — и собственная связь душила их как смесь хлора с фосгеном — Союзников во времена Первой мировой.       Арсений чувствовал (скорее неосознанно, чем наоборот) как последние крупицы самообладания медленно, но верно просачивается сквозь невидимые глазу язвы — следствие болезни, давно уже достигшей хронической стадии, как охарактеризовал бы ее любой более или менее толковый специалист; особенности психики, как иногда был волен называть ее сам Арсений. Сквозь несуществующую тонкую пленку, образовавшуюся в ушах от перепадов давления, он едва ли различал чужие слова, но с точностью мог определить состояние Антона по интонации, поэтому, когда томные нотки вдруг сменило раздражение, а в плечо грубым жестом уперлась ладонь, он насилу заставил себя вынырнуть за пределы поглотившей его мембраны.       Шастун — кто бы мог подумать — снова просил наркотики, окончательно возвращая Арсения в суровую и не менее отвратительную реальность, где он — всего лишь непутевый больной барыга, за близость с которым всякая зараза непременно ожидает жирной подачки. Впрочем, он и сам порой был не против заплатить — иногда даже авансом, иногда — непринужденно, едва ли осознанно и в то же время лживо, настолько, что мог и сам поверить в собственные заверения, как это было в тот самый раз, когда он нарочно выделил несколько грамм порошка, чтобы всунуть их Антону под нелепейшим предлогом. И ради чего? Сломить то, что и без того уже было сломлено; подчинить, присвоить, привязать к себе, не до конца понимая собственных мотивов и желаний, не в силах разобрать, где заканчивалась его личность и начиналась треклятая болезнь, годами пожирающая его разум, тело и душу.       И тем не менее, он говорит:       — Нет.       Грубо и отрывисто, он режет чужие перепонки и отсекает тонкие ниточки, точно кукловод, потерявший всякий интерес к непутевой кукле, той, что изначально не стоила и выеденного яйца.       — Останься, — выпаливает куда-то в висок Шастун, больше не стараясь контролировать звучание собственного голоса — жалкого, но вкупе с длинными ногами, крепко сжимающими его поясницу, и опаляющим кожу дыханием, действующего на тело Попова совершенно непредсказуемо, отчего он позволяет себе замереть всего на минутку-другую, — пожалуйста, Арс, не бросай меня.       Выдавленные им слова звучат невыносимо знакомо и до омерзения идентично тем, что накануне отчаянно шептали ему губы Димы, прижатого им к стене коридора. Теперь он мог узнать этот маниакальный скулеж в любом состоянии и при любых обстоятельствах, но почему-то от наличия этой способности жизнь легче не становилась ни на йоту. Впрочем, наверное, так ему и надо.       — Если тебе нужна только наркота, от меня ты ее не получишь.       И хотя он был лжецом, поганцем, извращенцем, на голову больным, склонным к манипуляции отбросом, Арсений помнил об уговорах и обещаниях, он помнил о важных сделках и, конечно, не смел ни на секунду забыть об условиях и рамках, в которые их загнал папа-Паня. Он помнил о предстоящей встрече и о том, как важно было Антону появиться на ней в насколько то было возможно здравом рассудке.       — Но ты же сам давал мне кокаин! Ты знал, и все равно дал мне пакет!       — Прости, — надо заметить, он старался быть искренним, — не знаю, зачем это сделал, это было глупо… Прости меня, Антон.       Но, как известно, одних лишь стараний не всегда бывает достаточно. Он снова врал. Врал о вранье, пускай и не все его слова были ложью: извинялся он, действительно, от сердца. На что Антон лишь помотал головой, вовсе не намереваясь принимать их на веру, да и в принципе — принимать.       И, прежде чем выйти из комнаты и оставить парня наедине с недокуренной самокруткой, Арсений все-таки нашел в себе частичку истинной натуры, не истерзанной тупой, беззубой пастью затаившейся в нем черноты.       — Мне не нужна обдолбанная тушка, Шаст! Я не маньяк и не насильник, я не трахаю деревья или трупы, или людей в отключке! — он глубоко вдохнул и резко выдохнул, будто бы поражаясь собственным словам, тонкой струйкой сочащимся из укромного местечка под сердцем. — Я хочу тебя, а не то, чем ты станешь, если ширнешься.       — Я не просил ширяться, — порывисто щерится Антон, но тут же заметно сникает, затравленно притягивая колени к вздымающейся груди, отчего Арсений вдруг чувствует прилив отчаяния и неясной обиды, и, помимо всего прочего, тонкого налета понимания, граничащего с принятием, смешавшихся в один большой коктейль Молотова, предназначенный для них обоих.       — Ты безнадежный, — смерив бедного парня уничижительным взглядом, тем самым, которым каждое утро он пронизывает собственное отражение, Попов отвернулся и шагнул ко все еще открытому шкафу, на чьей безупречной до сего дня миндальной дверце теперь, будто маленькая язвочка, зияла черная выемка. Не уделив ей даже пары секунд своего внимания, он нагнулся за окурком, развернулся и зашагал к двери, чувствуя на себе пристальный взгляд зеленых глаз, поблескивающих в слабом свете лампы.       Бесстрастно покрутив косяк между пальцами, он поднял глаза к замершему на кровати Антону, а затем — швырнул самокрутку к его ногам, пачкая белые простыни в пепле, зная наперед, что убирать всю эту грязь, как обычно, придется самому.       — Тебе нужнее.       Выдержав на себе его тоскливый взгляд, спустя неопределенный отрезок времени Попов все-таки выдавил короткое «спокойной ночи» и вышел прочь, прикрыв дверь за собой.       Вечно подрагивающие пальцы тихо соскользнули с холодной поверхности ручки. Босые ноги сделали несколько нетвердых шагов и остановились у распахнутой двери ванной: свет в ней все еще горел, освещал кровавые брызги и разводы, оставшиеся либо после намеренных и совершенно бесполезных антоновых попыток прибраться, либо бывшими всего-навсего результатом его неуклюжего передвижения, либо, что вероятнее, было и тем и другим — выбрать Арсений не мог да и не видел в том никакого смысла, неторопливо проходя в комнату, по которой во всю гулял отрезвляющий сквозняк, исходящий от открытой форточки, механическим жестом вытаскивая моющее и нетронутую упаковку резиновых перчаток из нижнего ящика небольшого комода, и ведро из-под ванны, всего на треть наполняя его теплой водой, приседая на корточки, а затем, когда очередь доходит до попахивающего рвотой унитаза, и вовсе опускаясь на колени, как и всегда, памятуя лишь одну простую истину, кажущуюся простой только если все время смотреть на нее под одним углом.       Всю скопившуюся грязь, рано или поздно, ему придется убирать самому.