Лучше бы не помнил

      Кацуки плохо помнит самое начало. Он думает, что это потому, что оно было слишком давно, чтобы хоть кто-то мог что-то помнить, кроме богов, а их чувства были низменными, плотскими и основанными на выживании. Он помнит только холодный зазубренный камень в своей руке, тепло костра на незащищённой коже, отражённые изумрудным цветом лучи солнца и боль. Кацуки надеется, что забудет это всё как можно скорее. Чем меньше он помнит, тем лучше.       Во второй раз Кацуки всё считал лишь глупыми мечтами. Такими они, конечно, и были – глупыми и несуразными.       Кацуки был отличным охотником. Лучшим. За филигранно выломанные клыки и кости он мог получить любую еду. Его дом был самым тёплым, потому что он оставлял себе лучшие шкуры для крыши, вместо обычной соломы. Он хвастался этим, и все завидовали ему, шепча вслед. Однажды мальчишка, лишь на пару лет младше Кацуки, украл шкуру с его крыши. Кацуки нашёл его, отобрал шкуру и взял запасы сушёных ягод и орех, чтобы заставить мальчишку работать. Вместо этого тот умер.       Когда его мать умерла, никто не помог выкопать яму. Он сам согнул её руки и прижал окоченелые ноги к груди, и сам закопал в землю.       Он помнит множество шрамов, мозоли на пальцах, огрубевшие ноги и свой первый клык на шее. Ещё он с ужасной точностью помнит тот момент, когда влюбляется в Деку.       Деку приходит к ним с корзиной за спиной и кучей грязи. На нём больше шрамов, чем на самом Кацуки, у него грязные, свисающие сосульками волосы, вечно чёрные пальцы и глупые веснушки на щеках.       — Бесполезный, — говорит Кацуки.       — Ха, — Деку смеётся. — Смотри на меня.       И тогда Кацуки влюбляется. Деку творит с глиной что-то невероятное: то, как его пальцы вылепляют из невзрачной противной массы нечто прекрасное настолько, что из этого страшно есть, завораживает Кацуки. Он приносит ему лучшие клыки и кости животных — и Деку превращает их в лучшие украшения, которые видел свет. Его движения быстры и аккуратны, а чувство прекрасного опережает своё время. Уж Кацуки может сказать.       Их преследуют слухи и взгляды, когда Деку уходит, чтобы обменять свои лучшие горшки и украшения на рыбу в соседнее поселение, а также, возможно, на лучшее оружие. Кацуки провожает его с улыбкой на лице, зная, что Деку вернётся к нему.       — Странные, — в спину.       — Непонятные, — тоже в спину.       — Обучите детей, если не собираетесь брать девушек, — говорит ему матрона с круглыми щеками, подводя к нему мальчишку на трясущихся ногах. Матроне уже двадцать пять зим, и она живёт здесь дольше всех.       Кацуки может только кивнуть.       — Только когда Деку вернётся.       Матрона всё понимает, только улыбается и кивает головой.       А Кацуки строит им дом. Это должен быть сюрприз к приходу Деку. Их собственный, большой дом. Мужчины поселения помогает ему вырыть самую большую яму — у них должно быть несколько очагов, Деку должен работать дома, — и Кацуки строит стены. Их потолок самый крепкий, и кровать состоит не просто из соломы, нет. Он делает деревянный каркас, состригает шерсть овец и запихивает их в мешок из шкур.       Когда Деку возвращается, у них есть новый дом. Кацуки до чёртиков гордится собой, и Деку роняет свой собственным подарок, когда видит.       Видит Кацуки.       Деку бросает всё, врезается в Кацуки и валит их обоих на землю. Они смеются, и слёзы катятся по лицу, и Изуку кусает Кацуки за нос.       Они начинают заниматься чем-то, что похоже на любовь, прямо на улице. Рука Изуку уже развязывает его пояс, и Кацуки обхватывает Изуку ногами, пытаясь прижать как можно ближе и запомнить. Только камень под лопаткой, который впивается прямо в мясо, напоминает ему, где они.       Кацуки нехотя отталкивает от себя обиженного Деку, встаёт на трясущиеся колени, вытирая рукой слюни с подбородка, и заводит их в дом.       Потом его каждую жизнь будет сопровождать тошнотворный запах шкур, глины, сырости, пота и спермы. Но сейчас ему кажется это запахом жизни, запахом счастья, и он вдыхает его полной грудью, прижимая Изуку к себе всем телом.       Когда Кацуки уходит на охоту, Изуку делает еще один подарок: устилает пол камнем. Теперь пол в их доме ровный, а самое главное — чистый. Кацуки без понятия, как Изуку сотворил эту магию, но ему и не важно.       — Ты великолепен, — шепчет он Изуку, который пялится себе под ноги.       Под ногами теперь только постоянно холодно. Так что Кацуки вновь отлавливает самых огромных животных и притаскивает самые тёплые шкуры. Они вместе с Деку выделывают их и стелют на пол. Теперь их пол ещё и тёплый.       — Ты лучший, — громко говорит Изуку, и Кацуки выпячивает грудь.       Они обучают детей, как и обещали, потому что под светом звёзд и луны среди вековых секвой обещали друг другу, что никогда не возьмут в постель женщин, потому что они есть друг у друга. И никому этого не понять и не сравниться.       Изуку лепит волны, корабли, горы и солнце всего лишь на посуде. Он показывает девочке, как правильно двигать пальцами, как глина может быть слишком податлива. Как сделать красивый отпечаток цветком, как слишком глубокий разрез может уничтожить всю кропотливую работу.       Кацуки показывает мальчику, как выслеживать животных по следам на земле. Что надо идти от воды, не терять направление, и следить за своими ногами. Что рыба не ловится просто тем, что ты пустишь палку в воду, и что нельзя разворовывать абсолютно все гнёзда, чтобы забрать яйца. Мальчик милый, слушает каждое слово так, будто это манна небесная. Но и задаёт слишком много вопросов.       — А почему так?       — А так нельзя?       — А вот па говорил…       — Так если он говорил, у него и учись! — рявкает Кацуки на третий раз, и мальчишка затыкается до конца вылазки.       Когда они уже подходят к поселению обратно, мальчишка всё же открывает рот:       — Почему ты живёшь вместе с Изу?       Кацуки склоняет голову набок, даже останавливается, думая. Где-то на подкорке сознания есть эти вспышки зелёного света, отражённого не то от изумрудов, не то от чужих драгоценных глаз, и запечатление на уровне инстинктов. Но больше есть это восхищение созиданием. Когда Изуку делает из бездушной массы что-то одухотворённое, что заставляет трепетать душу.       Как Изуку сделал из Кацуки лучшего человека.       — Он заставляет меня хотеть… — так много слов можно подставить сюда: его тело, его душу, его любви, слышать смех, жить; всё не то. — Хотеть быть лучше.       Мальчишка кивает, как будто хоть что-то смыслит в этой жизни. Это первый и последний раз, когда Кацуки треплет его по голове.       Их поселение растёт и расширяется. Изуку должен уходить отсюда всё дальше и дальше, чтобы обменять свои украшение и горшки на еду, оружие и новую одежду, потому что в соседних поселениях уже слишком много его творений.       — Ты не можешь идти так далеко!       — Могу, — Изуку рычит в ответ. — И пойду. Тога сказала, что точно знает дорогу, это их соседнее поселение, и то, что его нет на карте, не значит…       — Именно, потому что его нет на нашей карте! Мало ли, куда заведёт тебя эта девка! Даже я знаю, что она городская сумасшедшая! — Кацуки кричит в ответ и получает кулак в лицо.       Даже спустя множество жизней он считает этот удар несправедливым.       Они трахаются спустя пару мгновений, и Кацуки оставляет множество укусов, засосов и царапин на шее, груди и бёдрах Изуку. Он заглатывает его член так глубоко, как может, игнорируя слёзы в глазах и разрывая уголок рта.       Это окупается храпом после второго оргазма подряд.       Тогда Кацуки вытирается, прокашливается и идёт к матроне.       — Ты выглядишь как шлюха после праздника плодородия, — говорит она ему. — Я не ввязываюсь в семейные разборки, — добавляет она. — Это не моя забота.       — Он сдохнет где-то в дороге, — хрипит Кацуки. — Ты можешь запретить ему.       — Он твой муж. Если ты не можешь справится с собственным мужем, возможно, тебе нужно его отпустить.       Кацуки никогда так не воспринимал Изуку. Они были просто Кацуки и Деку, Кацуки и Изуку, охотник и ремесленник, добытчик и создатель. Они были друзьями и семьёй, они были любовниками и любимыми. Но матрона, к ужасу Кацуки, права.       Так что он отпускает Изуку с единственными словами:       — Если ты сдохнешь, это будет твоя вина.       Изуку смеётся в ответ.       И возвращается. Кацуки не знает, через сколько точно, но проходит больше двадцати лун, а после двадцати он впадает в отчаяние и горе. Он считает себя вдовцом и отвратительным человеком, и попытки детей успокоить его только говорят ему о том, что всё это бессмысленно, если Деку рядом нет. Прошло множество зим, и у него нет никакого наследия, кроме кучи посуды, взгляд на которую вызывает реки слёз, его ученика и бесполезно огромного дома.       Он стоит на могиле матери, когда Изуку возвращается к нему домой. Он приносит такие шкуры, которые невозможно достать в их лесах, улыбку на лице и объятья.       (Гораздо позже Кацуки поймёт: его никогда не будет достаточно для Изуку, как бы тот не клялся на крови, что любит. Но это будет не в этой жизни, и не в следующей, и впереди ещё много боли.)       — За что? — орёт Изуку, получая ответный удар в челюсть. Кацуки никогда не сознается, что это за слёзы, которые он пролил.       Они наслаждаются необычными яркими шкурами, вделывают странные перья в одежду, прикладывают тонкую, воздушную и гладкую ткань к лицу, улыбаются и целуются под покровом ночи.       Через неделю Изуку умирает.       Он кашляет три дня, не может сходить в туалет, давится кровью, и на четвёртое утро Кацуки находит его труп рядом с засохшей кровавой блевотиной. Их дом воняет.       Кацуки не позволяет никому помочь ему с похоронами. Он сжигает дом вместе с телом, и складывает кости конечностей в прямоугольник, посредине — череп и другие кости, а затем закапывает обожжённую землю.       Пусть запах горелого мяса преследует его до самого конца, этот конец настолько оказывается близок, что Кацуки всё равно.       В итоге эта жизнь оказывается самой мирной и счастливой, которую когда-либо прожил Кацуки.