Любящие

Петя напряжён, будто не в такси по пробкам тащится, а летит на американских горках. Плечи каменные, челюсти сжаты, глаза бешеные, как под наркотой — ярый сотрудник ФСКН под кайфом — абсурдно и смешно. Игорь на горках таких экстремальных никогда не катался, Хазину удалось его только на колесо обозрения затащить в свой 17-й день рождения и заставить попробовать сладкую вату. «Это мой праздник, майор, приказываю есть!» Высота не впечатлила, а вот липкая хрень удивительно запала в душу — подвинув шаверму и кофе. Гром вообще, оказалось, к сладкому неравнодушен. В холодильнике могла мышь висеть, но какие-нибудь взбитые сливки были обязательно — чтоб под настроение после работы сесть под окном и целый тюбик заточить вместо ужина. От воспоминаний Игоря отвлекает резкий выдох со стороны: машину дёрнуло, и Петя, нервный весь, оголённый провод будто, вздрогнул. Игорь улыбается — какой уже раз за вечер? Скулы ноют. В кой-то веки не от драки на работе, а от — удивительное слово — счастья. Хотя не только счастье там: и неверие, и предвкушение, и — такая же нервность, как на соседнем сиденье. После пельменей Прокопенко негласно решили ехать к Игорю. Точнее, Игорь назвал таксисту адрес, а Петя выдохнул и втянул руки в отвороты и так длинной громовской рубашки. Напряжение взаимное, но единственное, что можно делать, — это смотреть. Ладонь Хазина — подрагивающая, сцепленная почти в кулак, — в недостижимой близости от руки Игоря, но — нельзя. Только взгляд — проницательный, пробирающий, больше ничего. Таксист и так посматривает на них с опаской. То ли потому что Петя сейчас от напряжения схлопнется и впечатление такое, что его похитили и везут на казнь; то ли потому что из-за их плотного притяжения в машине дышать невозможно. Усиливает подозрительность и то, что Петя — с растрёпанной чёлкой, так старательно недавно уложенной, в мятой рубашке, совершенно ему не по размеру — выглядит школьником на фоне старика Грома. И эта его маленькость, очевидное сравнение с Игорем в пользу последнего так… отзывается. У Грома в животе что-то роется — выражение о бабочках он не слышал, да и чушью бы счёл; он скорее согласился бы с мыслью, что это черви его изнутри пожирают — раньше смерти, раньше чертей в аду, потому что Игорь за такие мысли явно не с апостолами беседы вести будет. Никакого света в конце тоннеля — вечная тьма. До того, как Петя сбежал, в период их погранично приличных отношений Игорь ещё мог претендовать на место под яблонями, а сейчас точно нет. Игорь думает, что мог бы сделать с этим юным совершеннолетним телом; хочет думать, что Петино «пробовал без любви» — это действительно пробовал, вроде дрочки по пьяни. Что не было ничего серьёзного. Потому что Игорь хочет быть первым. Игорь хочет, чтобы его признали единственно возможным, чтобы не зря все эти годы «взросления», чтобы наконец-то вместе — и к Прокопенко на дачу, и в управление на ковёр, и на застолье к Хазину-старшему. Гром понимает, что мысль о предстоящем сексе развилась в куда более глубокую; теперь не только черви в животе — невидимая рука сквозь грудину проломилась и схватила сердце. Игорю почти больно, но отпускает в один миг, когда Петя всё-таки, наплевав на таксиста, тянется рукой к его — чуть дотрагивается, дрожит. Сжатое сердце пульсирует в такт этой дрожи. Игорь осознаёт что-то такое возвышенное, что пока в мысли не сформулировать. Понимает, что теперь, когда физическое на волю можно выпустить, оно такое сильное, крепкое — у Игоря никогда, без преувеличений, такого не было. Отперев квартиру дрожащими пальцами, Игорь инстинктивно почти, без чёткой идеи, разворачивается и вжимается в Петю, буквально захлопывая им дверь. Побелка сыпется им на головы, Хазин фырчит, едва не чихает, а Игорь тогда и понимает, в чём дело. Почему вдруг так горячо, так сильно; почему Петю так хочется — не только целовать и далее по списку неприличий, но и… Понимает, что такой придурок был — за все их два с чем-то года не ценил, не уважал, а только воспитывал и в постель не пускал — нельзя, Петя, маленький ещё и глупый. Духовный отец, блядь. Нужно было разговаривать, обсуждать, объяснять. Нужно было заботиться так, чтобы не остаться одному на пять ёбаных лет. Нужно было… как там Пчёлкина говорит… здоровые отношения строить. А Игорь долбоёбил и получил своё. Сам виноват. Петя, отфырчившись от штукатурки, настроя не потерял — уже трётся, поскуливает через силу, к лицу своим тянется — целуй же! Игорь тормозит, за плечи его берёт: — Петь… Хазин тут же, замерев, испуганно распахивает глаза. — Игорь, только не… — Я люблю тебя. Говорится так легко и правильно, что Игорь выдыхает и почти улыбается. Почти — потому что ещё не всё. — Нужно было тебе ещё давно сказать, ты бы не уехал тогда. — Игорь… — Прости меня. Я дурак был. Поздно понял, что потерял. Петя моргает подозрительно часто и голосом подозрительно хриплым шепчет Игорю в щёку: — Неизвестно, как сложилось бы, если б я остался. Может, нам так нужно было. Сейчас же… — запинается, воздух втягивает, заканчивает тише: — вместе? Игорь подхватывает лёгкое тело и прижимает к дверям ещё крепче, отвечая без раздумий: — Вместе. Целует — не так, как в ванной Прокопенко, не отчаянно; и не так, как хотелось в такси сначала. Целует потрясающе правильно — любяще. Игорь не стал первым. Петя уже знает, как и что делать, объясняет, как ему нравится, направляет — пока Гром длинными пальцами неумело растягивает. Слабо загорается мысль: удержи он Хазина тогда, сейчас бы уже знал его тело наизусть — Игорь гонит её. Он первый в другом — гораздо более глобальном, пусть Петя и не произнёс в ответ, что тоже любит. Он говорил это всю свою юность — когда таскал Игорю на работу обеды и ревновал его к откровенно флиртующей лейтенантше, когда ругался с отцом из-за опасных дел и перестрелок Грома и жил несколько дней в одну такую неудачную на лавочке возле реанимации. Когда оставался с ним больше двух лет, несмотря на жёсткие рамки целомудрия и отсутствие должной заботы в ответ. Психовал, бесился, пытался манипулировать — но оставался. Игорь готов возместить всё — начинает прямо сейчас.

***

Утром Петя просыпается один, но — укутанный в старое голубое одеяло. Он сонно улыбается, а потом слышит бренчание посуды на кухне. Игорь, в одних трениках, пояс которых закатан по самый конец косых, сервирует стол — одной страшненькой бело-серой тарелкой и почему-то рюмками. Петя вглядывается в сушилку над раковиной — пустую. — А где моя любимая? Любимая Петина тарелка — это странный предмет из советского сервиза, которого у Игоря никогда не было; абстрактный узор: золотые полосы, оранжевые фигуры. Никакого смысла, никакого стиля. Игорь так и не смог понять, что утончённый Хазин в ней нашёл. Когда пьяный в первый год расставания снёс её локтем со стола, едва не заплакал от какой-то подсознательной метафоры. Жалко не должно быть — просто посуда, бытовая бездушная вещь. Но это же Петина. — Разбил, — слышится тихое. И добавляет быстро: — Случайно. Петя вздыхает нарочито грустно, кутается в одеяло. Оглядывает без энтузиазма два гордых бутерброда с засохшим сыром на непривлекательной сколотой альтернативе. Чашек у Грома отродясь не было, только пыльная кружка без ручки, но Пете сомнительно, что она за пять лет сохранилась. — Пить будем? — Хазин смотрит на рюмки. — Чай, — кивает Игорь. — Если найду. Гром отворачивается, роется в ящиках, по шкафам. Нервничать начинает, потому что заботу решил проявлять, а накормить свою любовь даже нечем. Ещё рано, поблизости только круглосуточная палатка с шавермой, и Игорь уже готов бежать туда — попросить ингредиенты только, овощи, курицу — отдельно. Потому что любовь его, вот ирония, ненавидит его любимое блюдо. Петя вдруг обнимает со спины, прижимается холодной кожей к Игоря — горячей. Целует медленно и тягуче шрамы на плечах, гладит пальцами по голому животу. Игоря кроет мурашками. — Родной, а может, закажем? И еду, и посуду. И дверь тебе в туалет. Как ты умудрился вообще… Болтает про дверь и что вообще запустил квартиру в его отсутствие, а Игоря будто под дых ударили со всей силы резко — потому что родной. Мурашки устроили гражданскую войну, а сердце снова сжато невидимой рукой. Игорь глаза опускает: видимой. Двумя. Вот они, бледные, с кучей родинок. Поворачивается в кольце, тычется лицом в волосы, ещё более растрёпанные, чем вчера. — Давай… закажем. А дверь — там долгая история. Петя фырчит и трётся о чужую грудь лицом. Всё ещё держит — и обнимает, и сердце во власти. — А мы торопимся, майор? — А куда «родной» делся? Петя вскидывает голову: — А тебе нравится? Смотрит и ждёт. Знает, что раньше Игорь бы свернул разговор и велел бы хернёй не страдать — иди давай уроки делай. Или: звони своему водителю, поздно уже. Раньше бы Игорь ни за что не согласился ни на какие прозвища. Сейчас по-другому. Хоть и краснеет, и глупо себя чувствует во многом, глаза не отводит. Кивает. Петя довольно щурится. — Хорошо. Родной. Оба улыбаются. Игорь прислушивается к себе: тепло, волнительно. Петя открывает на телефоне приложение доставки и суёт Грому навороченную лопату с откушенным яблоком на обороте. — Выбирай, в корзину добавляй, потом оплатить — там автоматически всё. — Почему я? — Игорь растерянно моргает. Он не то чтобы специалист по электронным штукам. — Потому что я буду занят. С Пети слетают одеяло и софтово-ласковый настрой, когда он стукается коленями о пол перед Игорем. Гром чуть не роняет вслед за ним и телефон. — Помнишь, — мурлычет снизу, — как я с ночёвкой оставался, а ты по утрам себя ледяной водой поливал? Знаешь, что я делал, пока ты в ванной с собой справлялся? — Петя, блядь… — дышится тяжело и хрипло. Петя-блядь криво улыбается и, будучи ниже, ощущает такую власть — просто потому что его лицо напротив чужого паха. — Дрочил в туалете за стенкой. Представлял, как ты меня к ней прижимаешь. Пальцы кусал, чтобы себя не выдать. А ты ведь всё равно слышал… Петя кладёт руку на мягкую ткань штанов — и твёрдое — то, что под ней. Улыбается шире. — Ты выбирай, дядь. Я сейчас поработаю и кушать захочу. Игорь даже не понял, когда у него встал. Он вообще в последние дни себя, свою жизнь не контролирует будто. Петя стягивает пояс треников и тут же подхватывает языком головку. Игорь не может дышать и перестать пялиться, вжатая в столешницу поясница и чужой телефон в руке сейчас треснут. Но снизу, заметив, тут же отстраняются. — Выбирай еду, Игорь. Это сложно. Экран здоровый даже для громовских пальцев, держать его и тыкать на иконки нужно обеими руками. Но правая постоянно соскальзывает вниз – хочется схватить за шею, плечо, волосы сжать. Изображение размывается. Игорь вообще многозадачный — может одновременно гнаться за преступником, рассчитывать исходы, карту Питера в голове держать. Но все устои рушатся, когда дело касается Хазина, — так уверенно двигающего головой, что не остаётся сомнений в обширной практике. Гром — масштабный мужчина, и размеры у него соответствующие, так что полностью он во рту Пети при всех навыках не поместится. Петя справляется и так: помогает руками, языком вытворяет такие этюды — Игорь тычет что-то на экране и старается вообще не шевелиться, чтобы не выплыть случайно из этого ощущения, — настолько хорошо. Но внезапно Хазин расслабляет горло, и принимает глубже так естественно, будто глотка для этого и была придумана. Он мелко и часто сглатывает, едва не задыхается носом, скулит-хнычет — Игорю совсем становится невозможно: он нажимает «оформить», быстро соглашается с чем-то — предложенный адрес, подтверждение, оплата картой, да-да — и откладывает наконец телефон. Одной рукой обхватывает затылок, второй берёт Петю под подбородок и осторожно сжимает шею — чувствует себя внутри. Оба сразу глухо стонут от нового ощущения, и Игорь понимает, что уже вот-вот. Выходит сам, оставляя внутри только головку, сжимает себя, дрочит, глядя Пете в глаза — тот моргает часто, слёзы в уголках, сам весь красный, но взгляд не отводит, упёртый. Руки на трениках, вцепился до затяжек. В последнюю секунду Игорь вытаскивает, задыхаясь, и кончает на едва прикрытую его же вчерашней рубашкой грудь. Петя наблюдает за каплями секунды, дотрагивается до выпирающих костей, проводит кончиками пальцев… Поднимает глаза — ёбнутые абсолютно — и суёт в рот большой палец, лижет. Игорь чувствует ступнёй его тяжёлый член — горячо сквозь полу рубашки. Идея — такая же сумасшедшая, как Петины глаза, — моментально превращается в действие: Гром понимает только по всхлипу в своё бедро, что вторая его нога накрыла чужое возбуждение. Петя поощряет, трётся навстречу, трясётся весь. Через полминуты кончает от холодных касаний ступни. Красный, чуть растерянный, в белёсых подтёках, блестящий от пота, всё ещё стоит на коленях. Оба восстанавливают дыхание, а потом Петя — сплошным хрипом, не голосом — выдыхает куда-то в тазобедренную кость: — Будет очень странно прямо сейчас признаваться в любви? Игорь бережно оглаживает линию челюсти, поднимает Петино лицо, мягко улыбается и качает головой. — Родной майор Гром, — сонно шепчет Петя, — я вас люблю. Игорь осторожно опускается на колени рядом — чуть не падает, голова кружится, давление скакнуло — и целует Петю глубоко и откровенно. Любяще. На завтрак им привозят свежий хлеб, колбасу, приличный сыр, шесть упаковок яиц и почему-то свёклу. Курьер долго не может найти квартиру — то ли из-за особенностей питерских застроек, то ли потому что Игорь что-то не так указал. Они делают очень много бутербродов, едят из одной побитой тарелки и вместе выбирают новую посуду. Точнее, Игорь прижимает к себе тело в старом голубом одеяле, а тело тщательно листает приложение Икеи в поисках линейки, хотя бы отдалённо похожей на тот советский кошмар. Игорь принимает эту странную ностальгию. Он вообще готов завоевать для Пети всю страну, установить коммунизм и поклоняться вождю товарищу Хазину. Но, кажется, Пете не нужна страна — только доступ к его квартире. После посуды Петя начинает гуглить мебель. И Игорь совершает очередное для себя открытие: он не против пустить на свою территорию нового жителя. Не ночевать набегами, а насовсем. Навсегда. Он улыбается в миллионный раз за последние сутки.