Подсолнухи.

            Не знаю, почему я решила вспомнить именно эту историю, правда. Это ведь глупо. Мало кто из нас в принципе вспоминает моменты своей первой любви, когда решает выбрать цветы на похороны. Но, что поделать, судьба — злодейка.       Я не помню свой возраст, и, увы, я вряд ли вспомню даже пол того человека, с которым мы, задорно смеясь, тайно разрисовывали здания замшелого крохотного городка. Шелковые колокольчики, нежно изображенные фиолетовыми мелками на хмуром здании заброшенного завода, вишня, переплетенная с яблоком в углу сгоревшей школы. Мы не знали, почему выбрали цветы, но рисовали определенно самые любимые.       Хотя, нет, вру. К подсолнухам я всегда была равнодушна. Мне не нравились их семена, которые «блатные пацаны» постоянно щелкали у скамеек детских площадок. Наверное оттого, что сами парни были очень пугающими, и от них всегда несло водкой. Да и лепестки цветка, жесткие, постоянно обращенные к небу, казались мне излишне простыми.       Но, знаете, когда, держась за руки, мы впервые нарисовали его, я нашла его невероятно привлекательным и светлым. Добрым. Родным.       Мы занимались сей шалостью всего раз в году. Это было лето, ровно такое, какое обычно и остается в наших воспоминаниях, когда буйство зелени мешалось с жужжанием насекомых, и от увиденного пейзажа перехватывало дух. Хорошие деньки были.       Но, увы, мы взрослели, и, к сожалению, тесная связь стала тихонько разрушаться, словно ручей жизни вымывал камни дружбы, стоящие там долго, но, увы, не плотно. Возможно поэтому сейчас я даже не смогу назвать имени незнакомки или незнакомца, которым дышала, как воздухом.       Но о чем это я?       Дом бабушки было решено продать сразу после того, как все поняли, что пожилая женщина вот-вот зачахнет. Естественно, дележка имущества не могла пройти тихо, а потому в гости к «Баб Мане» собирался чуть ли не весь двор, который мог считаться ей хоть каким-то там другом. Должен был прийти и «Человек».       Признаться, я очень ждала нашей возможной встречи, но почему-то меня окутывал страх каждый раз, когда я тянулась к телефону, чтобы найти Человека в социальной сети, или хотя бы узнать номер у общих знакомых. Глупая была.       А ведь ожидания мои оправдались. В тот день, только пересекши родные ворота двора, я сразу заметила его силуэт на фоне общей толпы. Нисколько не изменившийся после долгих лет. Сердце начало стучать чаще, бить по ребрам, прыгать туда-сюда, спускаться к желудку, стучать в пятках, прыгать то вниз, то вверх! Дыхание перехватило…       Вот же он. Родной и милый, как брат иль сестра. Не отдавая отчета побежала. Быстрее, скорее, к нему, нога споткнулась об асфальт, чуть не грохнулась по пути, но вот, рядом, здесь!       — Это я! — Хотелось мне крикнуть. — Помнишь?!       Нет, нужно держать себя в руках, только это слабо удавалось. В итоге вырвалось:       — Привет!       Раскинула руки для объятий, автоматически как-то. Будто чего-то ждала в глубине души. Дура.       Услышав шаги, он повернулся навстречу. Вгляделся. Отрешенно, с долей неловкости и презрения, будто не знает. Холодный взгляд и легкий стыд за меня ударили наотмашь. Выбили воздух. Я покраснела.       — Привет. — Сказала более тихо, аккуратно. Теперь и мне было неуютно. Вот и вся мощь того любовного безумия, что на миг обуяла девчонку. — Помнишь меня? — Каждое слово давалось мне все тяжелее. — Мы. рисовали раньше. Вместе.       Человек сщурился, что-то припоминая.       — А, ты. Помню, конечно. — Безэмоционально и коротко. — Привет.       К горлу подступил неприятный ком.        Человек отвернулся, возвращаясь к разговору соседа. Сказал куда более заинтересованно — Так о чем это я?       Улыбнулся, рассмеялся, как раньше, давно, как когда-то общался лишь со мной.       «О чем это я?» — Четыре слова, и каждое было обухом.       — Как твои дела? — Пытаюсь вернуть его к разговору. Может получится. Знаете, нам ведь всегда тяжело вспоминать людей прошлого, это как отдирать лейкопластырь на ране. Противно и режуще, ведь вскрывается вся боль, все обиды и радости. Вот он меня и оставил. Не припомнил на самом деле. — Все еще рисуешь цветы?       На меня вновь обратили внимание. На лице Моего Человека, теперь Чужого, отобразилась досада.       — Ничего, спасибо. Рисую. — Короткая пауза, невыносимо. — Слушай, ты ведь сюда пришла к Баб Мане. Почему бы тебе не пойти и… не осмотреть дом?       Почему?

***

      Дом был старым, увядшим. Поднимаясь по лестнице на ватных ногах, я глухо слышала каждый скрип наполовину сгнивших досок. Маленькие комочки пыли летали в воздухе, старые коричневые шторы, упираясь в пол, показались мне одинокими. Все здесь кричало «Не оставляй меня!». И, будь моя воля, я кричала бы вместе с ними, обида, давившая на горло, почему-то была слишком сильной для недавней неувязочки.       Что я ожидала услышать? Ведь было бы верным, правда верным, не ожидать ничего.Я не хотела теплых объятий, или горячих слов, или даже упоминаний моего Имени. Хватило бы лишь улыбки, точно такой же, какая украшала Человека пятнадцатого июля каждого года, подаренная теплому воздуху, счастью… Мне.       Прошло наше детство, улетели крики и слезы, смех и истерика, игривость и паника, на носочках едва слышно ушла Любовь. Горечь наполняла меня, но было слишком поздно что-то менять, и к чему-то тянуться, ведь там, на улице, уже не Ребенок, не Друг, а кто-то совершенно новый. Взрослый и незнакомый.       На первом этаже было громко. Маленькая Оксана играла с Петей, постоянно шмыгающим носом, отчего девочка, звала его «Носопыркой». Ей нравилась эта незамысловатая кличка, а вся ситуация, где раздасованный ребенок бегал за ней с кулаками, казалась малышке забавной.       Не припомню, чтобы у нас с Человеком было так же.       Оксана и Петя были правнуками бабушки. Смотря на них, было страшно представить, какие игривые проделки вытворяют эти двое у себя дома, если здесь, в столь угнетающей атмосфере, от которой хочется вывернуться наизнанку, они ведут себя так беззаботно.       Хотя, скорее всего печать напала только на меня.       Рядом с ними, на зачехленном диване, вальяжно сидела Дама — тетя ребят. Казалось, ей было неуютно в компании беснующихся детей, и она только и ждала кого-нибудь постарше, чтобы на секунду отвлечься от шума.       С Дамой я была не очень хорошо знакома. Не общаемся мы и сейчас. Не нравится мне ее излишняя официальность и серость. Но тогда, едва упомяни она Человека, я посчитала ее самым важным рассказчиком, ей Богу.        Обычно разговоры ее были скучны и долги, она тянула гласные, стараясь общаться очень важно, но получалось лишь монотонно. Слова ее, как патока, оседали в моей голове липко и усыпляюще, но лишь одна фраза, как молния, пронзила слух.       — Вы знаете, ваш Друг со двора профессионально рисует! — Говорила она с некоторой долей обиды. — Но так и не согласилась сделать мне портрет Петруши. Говорит: «Не рисую за бесценок!». Отсталое поколение: только из пеленок выбрался, а уже и мнит о себе невесть что. Ну мы ведь не чужие люди, в конце концов!       Сердце мое сжалось. Я занервничала. Не от того, с каким негативным оттенком отзывалась Дама о Человеке, но от понимания, что несколько фраз, брошенных так, лишь бы отвлечься, вновь перенесли меня во время, когда мы оба рисовали картины на зданиях, и лишь у одного из нас получилось перенести это в настоящее.       Далее все прошло как в тумане.       Вечер был холодным. Глубокие сумерки обвили землю, и звезды, яркие стеклышки на небе, светили так ярко: красным, золотым, белым. Беззвучно наблюдала я над этой россыпью алмазов, запивая все плохие мысли открытым по случаю семейного собрания самогоном. Внутрь дома заходить не хотелось.       Поднимались вопросы о сдаче дома, о его продаже, о ремонте, о том, где расположить больную баб Маню сейчас. Никто не хотел брать на себя роль сиделки за стариком. Мне не нравилась вся эта ситуация, не нравилась ложь родственников, и протяжные разговоры Дамы о наследстве. Все это грязь.       Настойка ударила в голову.       Я аккуратно спустилась вниз, и, убедившись, что моими наблюдателями являются лишь насекомые, босая, пустилась по грязной траве в сторону гаража. К серой стене, к третьему кирпичику двадцать четвертого ряда, там, где криво, но старательно должен быть нарисован Подсолнух. Не знаю, почему я так мечтала найти его, ведь дождь уже давно смыл дешевый мелок, и от кривой мазни не должно было остаться даже пятнышка.       Тонкая тропка вперед, два поворота налево, лишь бы не запутаться. А, вот.       Ноги мои подкосились.       Там, на пыльной грязной стене, казавшейся мне начисто белой, были нарисованы подсолнухи желтым акрилом. Маслянистая краска засохла на стене воздушной корочкой, под которой еще скопилась жидкая вязкая масса. Лишь тронь ее пальцем, и та лопнет, запачкав всю руку. В полубезумии я подошла к ним, жадно ловя каждый миллиметр рисунка. Когда Человек успел? Почему меня не было рядом?       В кустах что-то зашуршало, я отпрянула. Вылезшая из ниоткуда тень была до боли знакомой.       — Давно надо было украсить этот гараж. А то стоит весь страшный. А ты чего босиком?

***

      Ох и много воды утекло с той поры. Занятно даже, ведь с нашей встречи так ничего и не вышло. Я не знаю, почему именно подсолнухи, и почему именно наш гараж. Так и не нашлось смелости спросить.       Но вот история, чтобы запомниться, смелость явно нашла. Вот и всплывает каждый раз, где ни попадя.