заметки.

      слышен неприятный возглас. одновременно он был везде и нигде. он был даже не в голове, вернее, только там он и мог быть. выходило, что только его черепная коробка слышала этот самый крик, чувствовавшийся не надменным, не добрым и не злым, он был определённо никаким.       руки держались строго на горле, не там, где носят шарф, а чуть выше. лишь бы задушить себя в порыве неприязни и вины. голос ничей, но он имел пол и возраст. он не был мягким или строгим, он был подчиняющим и не терпящим отказа. так он думал, смотря помутневшими глазками на лежавший рядом нож и лёд. и стена, ох, стена оказалась кровавой, будто в лихорадке расцарапанной. да, она была не самой счастливой по виду. она чувствовала больше и ярче, чем он, а потому не заслуживала такого наплевательского отношения. юноше стало стыдно. он упал навзничь, не в силах встать. головную боль и ломоту в теле заметил бы каждый, поэтому он тоже то приметил.       рассудок прорезался сквозь повторяющиеся фразы, которые хоть как-то завлекали остальной мир на те проблемы, что казались вправду нерешимыми.       лучшим его другом оказался туповатый нож. тощие руки тоже хотели того, поэтому не сопротивлялись, а даже помогали несчастью.       из окна заходился лунный свет в тихом смехе. в квартире то правда слышалось, и каждый бы, кто видел то, сказал бы о правдивости этого высказывания.       ничего, правда, не менялось. вина за что? за что-то невразумительное, непонятное, навязанное. он заходился в очередной истерике, желая наконец с этим покончить.       нож тупой. не подходит. стена не ответит. невысоко. ничего примечательного…       он не успел додумать, как психика самостоятельно отключила сознание. мозг справился и без помощи личности, поэтому та побрела в спальню, ждать очередного вечера.