зима в тейвате любит слёзы

снежинка падает на щёку царицы и тает так быстро, что она еле успевает заметить, но — успевает и смахивает, чтобы не было похоже на слёзы. — ты всё равно не умеешь плакать. царица мрачно смотрит на ледяных змей, опутавших колонны её дворца, и ловит там своё отражение. губы отражения изгибаются в усмешке, на которую царица больше не способна. — зачем ты пришла? — навестить тебя, — голос отражения слышится в голове как свой родной. да он и есть — самый родной. — напомнить, что ты сумасшедшая. царица дёргает плечом и отворачивается к окну. зарёвое-зарёванное солнце нехотя всходит на небо, наверное, не желая тратить лучи на страну крио архонтши, хотя по календарю лето, и снег остаётся только в её замке. люди из других стран могут сочинять различные байки, но летом редко выпадает снег. впрочем, как редко и температура взлетает выше десяти градусов. царица встаёт со своего трона: действительно царственная — юбка в пол, коса венком на голове, словно корона, волосы белые, чтобы с первого взгляда было ясно, что перед ними — снежная во плоти; а распустить — достанут до поясницы, с такими бы по ветру бегать и падать в цветочное поле, чтобы кто-то плёл венок. к счастью — к счастью, царица настаивает, — никто ей не нужен. кроме себя. отражение успокаивается и копирует её саму. царица к таким сбоям на ледяных поверхностях привыкла. она была совсем молодой архонтшей, ещё только обретающей свою форму, — наледь на коже, пурга под рёбрами, губы примёрзли друг к другу, — а сознание появилось раньше, чем следует, и в каком-то ужасе царица ждала, когда же стихия отступит перед традиционной человеческой формой. единственным источником тепла были слёзы, и она плакала, и плакала, и плакала, — и больше не хочется. и когда стала человеком и услышала собственные рыдания, то запомнила этот звук навсегда — он является ей в кошмарах. и только. потому что больше она так не может. тогда она в качестве эксперимента — сколько жизни в мёртвых снегах — создала себе ледяных змей, и чешуя их — прозрачный лёд, отражающий всё вокруг, — блестела на солнце, словно омытая слезами. царица рассматривала себя, будто в зеркале, и отражение рассматривало её. так они познакомились. так эта девочка во льдах сказала: — давай я буду плакать за тебя? царица не отшатнулась. склонила голову — уже устав от всего, она ничему не удивлялась, — и согласилась. властелин камня позавидовал бы такой сделке. и сейчас, спустя годы, и слёзы, и смех — всё во льдах, что пугает редких посетителей, которым удаётся рассмешить царицу. они слышат смех из стен, но видят, что архонтша едва улыбается. и не приходят больше. тронный зал — тюрьма для двоих — добровольное заточение одного сознания, распавшегося на смех и убийства. снежная вся — страна контрастов, и царица её только поощряет, когда всё идёт не так. — знаешь, что верчу в голове? — говорит она устало, и змеи поворачиваются к ней. — так хочу, чтобы рухнуло всё. отражение смеётся. — видишь, всё же не зря пришла. кому бы ты ещё это сказала? — я имею в виду… — царица гладит рукой змею, ластящуюся к ней, — мы так пострадали от того, что были боги, были люди и были архонты, и что спустя столько веков это разделение всё ещё есть, и никому от этого не легче, — вот это мне не нравится. перемешать бы всех, понимаешь? чтобы ребятам из селестии было так же невыносимо тоскливо, как людям. — а людям тогда — как богам радостно? — пусть так, — она пожимает плечами, — просто хочу, чтобы всё переломилось в одну никому не нужную пыль. чтобы все забыли, что за ними кто-то смотрит, чтобы разрушились все связи между разными существами, чтобы все, в конце концов, стали свободными по-настоящему, а не как во лживом мондштадте, где под свободой понимается лишь возможность пить, сколько тебе угодно, — царица морщит нос. сколько веков прошло — а обида на город ветров, архонт которых под свободой подразумевал и невмешательство в чужие трагедии, всё ещё теплится. видимо, этот город будет первым. — как ты это сделаешь? — не знаю, — она чуть улыбается, — уроню небо? забавно было бы, если бы селестия перекрыла бездну, заполнила её — и получилась бы ровная поверхность. я бы отдала этот город тебе. — давай придумаем ему слово-мировоззрение? — скорбь. они немного молчат, обдумывая, и царица добавляет: — один из писателей моей страны, — она не делает акцент на “моей”, но всё же не упускает это слово, — сказал, что скорбь прекрасна и только она спасёт мир. я этого и хочу — мировой печали, объединяющей всех, чтобы бог смотрел в глаза человека — и не мог сделать ему ничего плохого, потому что видит в них такую же тоску, что живёт в нём. счастье никого не объединяет, а вот печаль… она задумчиво поправляет прядь волос. — впрочем, война с селестией — не самое простое занятие. мне надо подготовиться. и это может занять десятилетия. напоминай мне иногда этот разговор, чтобы я не забывала, зачем я это делаю. отражение на удивление молчит, а потом кивает. — мы с тобой заключаем контракты, совсем как жители… — это не контракт, — перебивает царица. — это обещание, за нарушение которого тебе ничего не будет. “и всё же ты его не посмеешь нарушить”, — не проговаривает, но подразумевает царица. — что тебе нужно для твоего плана? — меняет тему отражение. — команда сумасшедших людей и новая магия, — она показывает два пальца, мол, всего два пункта, а потом приставляет их к виску и делает вид, что стреляет в себя. — и всё же надо ещё раз хорошо всё обдумать. — ты не боишься? царица снова мягко улыбается. — чего мне бояться? что мою страну превратят во вторую бездну? пусть так. только снежная и мёртвое государство утянут весь тейват за собой так быстро, что селестия не успеет опомниться. и тогда в бездну превратится уже она, что тоже неплохой вариант. отражение на мгновение исчезает, а потом становится просто отражением, лишённым своего сознания. царица за эти бесконечные годы научилась отличать её и себя, даже если они всё ещё одно целое. в конце концов, девочку, живущую подо льдом, зовут мертвослава. к царице обращаются иначе. она собирается покинуть дворец в поисках подсказок для осуществления собственного плана. и стоит ей дойти до порога, как с поверхности льда мертвослава говорит: — и всё же, если у тебя получится, сбереги нас всех. царица смотрит гневно — и быстрыми шагами спускается по лестнице на улицу. её зовут берегиня — и она ничего в своей жизни сберечь не смогла. найти по-хорошему сумасшедших в снежной не так уж и сложно — сама страна обязывает: хочешь выжить — будь ненормальным. конечно, у всей этой бешености есть свои пределы, и царица проводит строгий отбор. больше других пока сходится с ведьмой, которая позволяет себе спать у неё на коленях, решать дипломатические вопросы в качестве развлечения и писать сатирические стишки про всё происходящее. — умрёшь за меня? — спрашивает невзначай царица, когда они пьют медовуху, которой архнотша учится у своего народа — сама следует принципам общей скорби, и они, разделяющие свои печали, находят с ней общий язык, не боятся её, но уважают безмерно — и такой вопрос она могла бы задать любому прохожему, и он бы согласился почти без раздумий. ведьма говорит: — это едва ли не моя цель. и не знает ещё, что через много лет ей и правда придётся умирать за царицу — из-за царицы — и перед смертью ей предательски станет страшно, и она почти с благодарностью примет положенную ей казнь. — это хорошо, — царица едва улыбается, но и это воспринимается как знак высшей благосклонности. мертвослава не появляется, когда у царицы гости, и всё реже приходит поболтать вечерами, становясь задумчивей и тише. она всё ещё отражение, и если в голове берегини проносится очень много мыслей, планов, решений, то бремя размышлений ложится и на мертвославу. — скорее бы ты всё уничтожила уже, — вздыхает она как-то вечером. — твоё состояние очень давит на меня. — я не могу торопиться в этом деле, — качает головой царица, — тебе придётся потерпеть. нам всем придётся. — сначала будем терпеть, а потом это войдёт в привычку, и ждать улучшений мы уже не будем, — ворчит отражение. — кое-какие улучшения уже есть, — недобро усмехается царица и кладёт руку на голову змеи, в которой прячется мертвослава. и по льду пускает электрический разряд. змея рассыпается, и мертвослава оказывается на ледяной чешуе другой змеи. царица невпечатлённо смотрит на куски льда, в которых секунду назад теплилось две иллюзорные жизни, а потом переводит взгляд на отражение. — объяснись. это ведь не крио способности? — электро, да, — архонтша достаёт кулон с тёмно-фиолетовым глазом бога — или чем-то, похожим на него. — думаю назвать это глазом порчи. людям пока что давать такое опасно — одно применение уничтожает человека, вот снизить бы риски, но не до конца, чтобы порча оставалась порчей, — и тогда можно собирать особое войско. глаз искрится-искрится — и вдруг гаснет. — глаз порчи забирает жизни людей, а вот если им пользуюсь я, то они гаснут после малейшего применения. — что взято за основу? глаза богов, которые отслужили людям? — и они тоже, — царица не спешит раскрывать свои секреты. — и мне, видимо, чтобы обладать всеми стихиями, надо вместо глаз бога использовать сердца архонтов. мертвослава смотрит на теперь уже пустой источник стихийной силы со смешанным чувством. — возможно, — угадывает её мысли берегиня, — я научусь делать такое и для тех, кого не существует. — мне, если можно, гидро стихию, чтобы я как будто была твоим продолжением — или началом — и всё же от тебя отличалась. — я учту, — со всей серьёзностью говорит архонтша. и невольно думает, что ей слишком нравится, что люди добровольно готовы сократить свою жизнь ради достижения целей царицы. пока проводятся эксперименты по созданию действующего глаза порчи, берегиня увлекается вдруг иностранными языками и рукоделием. ведьма посмеивается над ней — всё-таки девочка свободных нравов, ей не привыкать высмеивать всё, что ей встретится, — но царице это не нравится — и губы ведьмы сковывает лёд. — расстает через сутки, — холодно говорит берегиня. — а пока ты свободна. ведьма убегает из дворца, а мертвослава ехидно замечает: — она смотрела на тебя в этот момент с таким восхищением… — потому что мало видела архонтов, которые могут бороться с беспорядком, — вздыхает царица. — но вообще так странно, что ты решила изучать языки давно сгинувших цивилизаций. напоминает о чём-то? — нет, просто хорошая тренировка для ума. к тому же мой сумасшедший сброд теперь фатуи. это не на нашем наречии, но это так их характеризует: даже их, организации снежной, название — это маска. игривая насмешливая маска шутов-дурачков, которые будут смеяться, когда вырежут незнакомое слово у тебя на глотке. мертвослава от таких слов прячется. берегиня вздыхает. производство глаз порчи ударяет по ней: для того, чтобы они работали стабильно и причиняли меньше вреда носителя, она должна отдать часть своей силы. сейчас учёные ищут достойную замену, но, скорее всего, замена эта будет приближать смерть носителя быстрее, чем то, к чему приложит руку царица. эти образцы можно будет использовать для отчаявшихся людей, чтобы разворошить организации и посеять такой нужный берегине хаос. чтобы отвлечься от плохого, она шьёт себе игрушку — маленькую фею, которой дарит свой цвет волос, плащ со звёздами и то ли корону, то ли нимб — сама не знает, но ей кажется милым. во время шитья она придумывает ей характер: добрая девочка, при этом с невинными глазами она вытащит у проходящих мимо золотые часы или, пролетая мимо ювелирного, зацепит случайно ожерелье с бриллиантами. ей нравится всё сверкающее, богатое и вкусное. — ты ведь ей и имя придумала? — интересуется мертвослава, которая, наверное, немного боится, что роль выслушивателя сложных размышлений достанется кукле, а не отражению. — монпай? — предполагает берегиня. — вот, в этом языке это слово встречается, видишь. она тыкает в книжку, в слово mon pie, и мертвослава в своём отражённом мире слышит другие слоги. — хотя, возможно, должно произноситься это иначе, — продолажет царица, — но я уже никогда не узнаю, потому что на этом языке никто не говорит. — а как переводится? — “сорока”. ей пойдёт, она падкая на лесть, сокровища и прелести жизни. — так ты сделала злодейку? — ну, нет. я думаю, она сможет умереть за человека, которого посчитает своим другом. — тебе лишь бы преданности до смерти, — фыркает отражение. — да, — честно соглашается царица, — мне бы хотелось, чтобы все друг к другу испытывали именно это, чтобы все друг за друга готовы были умереть — и тогда никому на самом деле не пришлось бы. сделанная фея отправляется на полку к таким же опытам шитья, которые помогают царице привести свой разум в порядок. иначе, если порча охватит её всю, она просто прикажет всем умереть за неё и попытается сама следом — а у неё это вряд ли получится. планы так хороши — жаль, что рушатся (а селестия — пока ещё нет). исследования не сдвигаются с точки, с организацией фатуи тоже вопросы: тренировки, которые должны были выбить из рядов половину, выбивают всех, и царица очаровывается своим слабым народом снова и снова. — чтобы мы куда-то сдвинулись, надо, чтобы стало больнее, — делится она своими мыслями с мертвославой. — прости, что не могу вылезти из этого льда и надавать тебе пощёчин. — не так больнее, — качает головой берегиня. — я хочу, чтобы ты за нас разрыдалась, а ты этого не сделаешь, пока я этого не почувствую. — вот зачем ты напоминаешь, что у меня своих чувств нет, — обижается мертвослава. — тебя это правда задевает? отражение прислушивается к себе. — нет. я и правда ничего не чувствую. царица удовлетворённо кивает. а потом вешает на голову новой змеи цветочную корону. — весна, — улыбается она. — это самые первые цветы. я их уничтожила абсолютно бесцельно. и пока я их срывала и плела из них венок, всё думала, что где-то, наверное, прячутся архонты, у которых нет своего королевства, но которые не были убиты до конца. архонт бури, например. или архонт времени. — а такой точно есть? царица пожимает плечами. самая нелюдимая, она редко общалась с другими архонтами. особенно — после. — я не думаю, что такую стихию, как время, оставили бы без контроля. но этот архонт, в котором переплеты прошлое, настоящее и все варианты будущего, должно быть, сошёл с ума в первые же секунды своего существования — и так в этом состоянии и замер. я догадываюсь, что если бы мы встретились, то сказали бы друг другу что-то такое ненормальное, что сразу же подружились бы. наверное, вселенная этого не допустит. — да ты хоть с кем-то дружна? — ну… — берегиня задумывается. — с несуществующим отражением на ледяной поверхности. и ещё с одной ведьмой, которая приходит потанцевать со мной и почитать стихи. — она мне не нравится. — несуществующая девочка-отражение? — ведьма. царица задумывается и не может сказать, нравится ли ей хоть кто-то. теперь — не нравится даже себе сама. и в то же время нет никого, кого берегиня любила бы сильнее, чем себя. она вся из противоречий — искры электричества по льду, задавленное рыдание девочки, которая давно разучилась плакать, ледяное копьё военачальницы, отказавшейся от сражений, “ты очень добрая” — мир пускаешь под откос, но хочешь, чтобы это случилось мгновенно, без мучений. она присматривается к окружению, и когда мертвослава говорит, что есть в ведьме что-то гнилое, ей кажется, что она это тоже чувствует. ещё бы — это всё-таки её собственное отражение, было бы странно, мысли они по-разному. царица невзначай спрашивает у близких соратников ведьмы, где она проводит дни, такая неуловимая, и они удивлённо говорят, что она — в командировках в мондштадте. царица морщится от одного упоминания города, похитившего луну. она никогда не отправляла туда никого ни с какими посланиями, потому что иметь хоть какие-то дела с барбатосом после того, что он сделал, а вернее — что не сделал, ей не хочется. и всё же теперь любопытно, каким этот город стал, не возобновилась ли там диктатура и вообще — много ли там руин. поэтому царица собирается в отпуск. она режет волосы до плеч и красит их в иссиня-чёрный — просто чтобы не бросалась снежная коса в глаза прохожих. — вот это ты непредсказуемая, — удивляется мертвослава, которая по привычке своей отображала старую берегиню. — мой облик вернётся к прежнему, как только я вернусь, поэтому ты свой не меняй, мне надо знать, какой мне быть, — почти приказывает царица. путь в мондштадт неблизкий, царица плывёт на корабле, чтобы не пересекать другие страны, и океан приветствует её, и она ласково одаривает морскую пену снежинками, и белое на белом — вода в воде — причудливо перемешивается и становится ничем. в дороге она читает книги, смотрит на созвездия (и они всей командой решают, какие из них было бы забавно украсть на небо над снежной), радуется двойной радуге и не меньше — шторму. вымокнув под волнами, обрушивающимися на палубу, не слушая настойчивые просьбы команды спрятаться внутри и переждать, она чувствует что-то похожее на веселье. катастрофы — это смешно, если находиться в их эпицентре и не знать, что ты выживешь. самая большая трагедия конца света — пережить его и узнать, что ты сильная и умеешь с этим справляться. а значит, придётся переживать его снова и снова, даже если переломлены все кости. город свободы их не встречает, не ждёт, но и не прогоняет, и царице это нравится: ей не хочется, чтобы её здесь узнали. она кутается в накидку с воротником, чтобы её не задевал ветер, потому что в свободном городе на самом деле все друг у друга на виду: эти шальные ветра разносят по воздуху всё, что люди пытаются скрыть, и умеющие их слышать знают такие секреты, от которых умирают созвездия. царица смотрит на тех, кто с ней прибыл, и говорит очень спокойно: — у вас час, чтобы сообщить мне, где она здесь прячется. час — непомерно мало времени, чтобы незаметно осмотреть город, в котором они никогда не были, но царице кажется, что с этим можно справиться и за полчаса. особенно когда у тебя есть глаз порчи. фатуи и кандидаты в эту организацию неловко переглядываются, чем раздражают, и царица говорит ещё спокойнее: — полчаса. они исчезают тут же, придумывая свои способы. ведьма на то и ведьма, смышлёная, хитрая, насмешливая, — она обманет их всех, и надо быть ещё большей змеёй, чтобы не попасть в её ловушки. и всё же результат ей и правда приносят через полчаса. она довольно улыбается: она видит, что из команды троих один исчерпал все свои жизненные силы и вряд ли дотянет до дома, второй очень потрёпан, а вот третий ничего, держится, и ей нравится его монолитность. — окажи помощь пострадавшим, но выброси их из наших рядов, — говорит она. выбросить — немного затуманить память и отправить домой. царица не запрещает вернуться снова, но, как правило, добавляет в тренировки что-то такое, что либо убьёт, либо закалит гораздо сильнее, чем в первый раз. никто из них не скрывает, что фатуи — это про смерть — и других, и свою. и всё равно люди к ней тянутся. что ей беречь? их жизни? свою? или — все их смерти? берегине нравится второй вариант, когда она в хорошем настроении. в плохом — она не бережёт ничего. к дому ведьмы она подходит как к дому близкой подруги — это правда. просто они друг друга предадут — по-дружески. царица уже знает и о докладах рыцарям, и о том, что ведьму не воспринимают здесь всерьёз, как и россказни о снежной и глазах порчи. им всем не до этого. их свобода — выбирать войну в чужой стране, если это их не коснётся, и делать вид, что они не знают, что ударная волна пройдёт по всем. она сносит дверь магией — не церемонится — и застаёт ведьму, готовящуюся к побегу. ведьма замирает с вещами, которые наспех укладывает в сумку, а потом обречённо бросает их на пол. — ты пришла. — ну разве так встречают старых друзей? — у тебя в руке клинок. — да, — царица улыбается. — он для тебя. но знаешь, это не самое страшное. я хочу, чтобы ты ушла с мыслью, что вместо тебя придёт другая ведьма, и она окажется в рядах фатуи одной из лучших. и знаешь, кем она будет? девочкой из мондштадта. представляешь, это будет так смешно: ты — ведьма, предавшая снежную, а она — ведьма, предавшая мондштадт. — откуда ты знаешь, что будет? — слабым голосом спрашивает ведьма. — да так, — царица пожимает плечами, — просто предполагаю. она обнажает клинок и подходит почти вплотную. — ты достаточно умна, чтобы не сопротивляться, верно? потому что думаешь, что я в таком случае не трону твою сестру. ведьма дёргается. — пожалуйста. — не трону, наверное, она мне ничего не сделала. ну, — царица наклоняется к уху ведьмы и шепчет, — готова умереть за меня? её “да” срывается в то же мгновение, когда царица всаживает нож в грудную клетку. быстро и почти не больно — и всё же несколько мгновений ведьма видела, как мир её рушится и как она никого не смогла сберечь. царица бережно омывает нож, очищает от следов крови. ледяная змея овивает труп, затем проглатывает — отнесёт куда-нибудь глубоко в море или бросится в бездну, царице этого знать не хочется, но следы убийства всё же хочется скрыть. не потому что она чего-то боится, а потому что ещё рано говорить остальным о том, что она воспитала в себе монстра — и ей это чертовски понравилось. перед возвращением царица решает немного прогуляться по округе, давит в себе желание сорвать одуванчик — слишком уж это приблизит её к анемо архонту, а играть на грани ей не хочется, — и гладит лепестки крио папоротника, к которому не имеет никакого отношения и не чувствует с ним родства. это чужой лёд, чужой снег — и на драконий хребет она смотрит без тоски и без зависти. лишь думает о том, сколько же в снежной таких огромных созданий — ледяных китов, на спинах которых располагаются деревни, потому что это на удивление тёплый лёд, белоснежных птиц, в тени крыльев которых можно пробродить весь день, подземных змей, словно замёрзших подземных рек, — и всем находится место с бескрайней и кажущейся вымершей снежной. нет, самая жизнь — она там, где всё напоминает о смерти. царица с материнской гордостью думает о своей несчастной, страдающей, отчаянной стране — и как хорошо, что сама снежная своим существованием уже сделала им всем больно. это сделало их всех на порядок ближе к мировой печали. по пути она натыкается на стража руин — она их видела раньше, но не так безумных. они словно потеряли свой смысл жизни, сменили беречь на убивать без разбора, и царица просто надеется, что она такой всё же не станет. страж руин опасно вертится в её сторону, а она изучает его внешний облик. увернувшись от пары пущенных ракет — ей интересно изучить его в действии, — она думает, что забавная тренировка. своё любимое копьё она метает ровно в его слабое место, и он не успевает увернуться: лёд сковывает всё тело стража, а потом крошится вместе с ним. страж руин становится руинами сам. царица решает, что в снежной, где такие монстры не водятся, надо бы создать игрушки в виде этих стражей. тогда повзрослевшие дети, отправившиеся в приключения в другие страны, встретятся с этими механизмами с большой радостью — и умрут или сильно покалечатся в большом веселье. или, может быть, даже выживут, и будут смотреть, как их прежний мир с бешеной скоростью раскалывается. домой она решает ехать через инадзуму. что-то интересное происходит в этой стране, и вообще царица из всех других стран большую тягу чувствует именно к ней. потому что там тоже — гибнут люди, гибнут дети, гибнут целые деревни, гибнут божества — а потом оживают снова и снова, потому что там туман и молнии — сам мир к тебе недружелюбен, и тебе в этой несправедливости жить. наконец, там воины, которые убьют себя сами, стоит им совершить ошибку, и царице очень хочется подобной преданности добиться от своих. да и её первый глаз порчи был почему-то электро, хотя глаз бога, взятый за основу, был иной стихии. значит, есть какая-то нерушимая связь — может, из всех в тейвате именно они с эи больше всех приблизились к мировой скорби. кажется, сёгунша ищет вечность. царица её не особо понимает и не очень поддерживает, потому что вечность для неё — это наказание. единственное спасение любого живого существа в осознании, что его жизнь когда-нибудь закончится. это — истинная радость всего живого — по своей будущей смерти. лепестки сакуры касаются щеки нежнее, чем снежинки. царица проходит мимо разборки двух самураев, и ей нравится, как звенят их мечи, потому что они обещают друг другу настоящую свободу. прогуливаясь в лесу под красными ториями, она ловит тануки и чешет его за ушком. он, должно быть, своей забавной песенкой хотел привести заблудшую путешественницу к сокровищам — к яблочку или к обронённому грозовой птицей перу, — а получил неожиданную нежность. тануки кусает царицу за палец и прячется в тумане. и всё же это не праздная прогулка. до царицы доходят слухи, что электро архонтша прячется за масками и тоже экспериментирует с управляемыми механизмами. ей бы найти остатки неудачных экспериментов. фатуи справляются с этим за пару дней, за которые царица осмотрела все острова. к чужестранцам здесь относятся холодно — наверное, скоро будет издан закон, по которому в страну иностранцам будет очень сложно попасть. это странный закон, потому что его будут соблюдать честные и добрые, а зло взломает любые замки. но критиковать чужую политику царица не намерена. просто, наверное, когда здесь ситуация накалится до предела, ей немножко захочется поучаствовать во всеобщем хаосе. она любуется разрушенным святилищем, в котором живут одни кошки, когда один из предвестников находит её и сообщает: — мы нашли выброшенную куклу. он сломан, но мы можем починить. — нет, — мягко говорит царица, — мы его доломаем под себя. молния распугивает собравшихся у её ног котят. царица крадёт себе хромого храмового котёнка и возвращается домой. мертвославе котёнок нравится: он забавный. а царица по возвращении первым делом бросает все свои игрушки в большой сундук и пинком отправляет его в плавание по реке. — это что за капризы? — действительно капризы, — вздыхает царица, — сама не знаю. просто у эи есть свои куклы, не хочу быть с ней в этом схожа. — говорят, она ещё и в замке не одна. — ну, её вторые личности существуют на самом деле. ты — нет. мертвослава на такое уже не обижается. — ты плакала, когда я её убила? — несколько нерешительно спрашивает берегиня. — нет. — смеялась? — тоже нет. — тогда хорошо. значит, не всё хорошее я в себе растеряла. мертвослава не знает, что ответить, потому что она чувствовала одновременно и прилив страшного веселья, и прилив вымученной тоски, и это смешение эмоций застало её врасплох. — что интересного надумала в путешествии? — что все живут так, словно не чувствуют готовящейся катастрофы, словно не знают, что мы все перемешаемся, потеряем себя и никогда больше не найдём. и словно всех моих стараний тоже нет. словно меня самой нет. мертвославу это веселит — потому что ей так знакомо это ощущение, что тебя не существует, — что она начинает смеяться. а на берегиню вдруг наваливается бесконечная усталость от того, сколько она уже сделала, сколько предстоит — и печаль о тех, кем придётся пожертвовать, и больше — о тех, кого придётся сберечь, — прежде всего по себе. она начинает плакать — неожиданно резко, навзрыд, пугает саму себя и ледяных змей. и это очень страшно — слышать одновременно и свои рыдания, и свой смех. это длится всего несколько секунд, пока мертвослава не понимает, что происходит, и не замолкает. они обе стали что-то чувствовать. обе — разное. берегиня снова учится выражать эмоции — она не забирает эту способность у мертвославы, и отражение может улыбаться, пока настоящее лицо оплакивает себя, сделавшую так много и получившую за это так мало — ничего, кроме жертв. — я как будто стала чуть-чуть самостоятельней, — робко говорит мертвослава, когда царица успокаивается. — да. я, кажется, создала новую богиню, — берегиня усмехается. — ту странную, неправильную волошьбу, которая поможет против других богов. она не смахивает слёзы и сквозь них смотрит на тёмное небо — видит созвездия, которых над снежной никогда не было, которых не было в тейвате, — но не видит свою путеводную, словно небо отчаянно прячет её от всех. а значит, царица делает всё правильно. успокоившись, берегиня веселится и напевает похоронную песню, под которую кружится по залу совершенно одна. над снежной небо становится совершенно беззвёздным.