Рядом только ты и мир против нас

— Твою... мать, — едва захлопнулась за ними дверь, выдохнул Ацуму. Пистолет выскользнул из руки. — Прорвались. Поверить не могу. Ослабив хватку чужого плеча, Ацуму тяжёло рухнул на пол вслед за своим оружием, прямо под дверью. Лёгкие горели от продолжительного бега, в ногах не было ни единой мышцы, не ноющей от напряжения. Киёми последовал за ним, не видя перед собой ровным счётом ничего — пот струился ручьями с его лба и щипал глаза. — На самом деле... всю жизнь ненавидел... бегать, — продолжал говорить Ацуму между рваными вздохами. — Наверное, странно слышать такое от бывшего профессионального спортсмена, да? — Ты... когда-нибудь... затыкаешься? — перебил Киёми, едва найдя в себе силы шевелить языком. Его грудь тяжёло вздымалась, сердце колотилось, выстукивая в груди бешеный ритм; сама попытка привести дыхание в норму давались явно хуже, чем его спутнику. Мысли путались, в голове лишь белый шум. Уже привыкший к подобным колкостям, Ацуму продолжал говорить, как ни в чём не бывало. Уникальная способность нести чепуху в самый неподходящий для этого момент уже тоже не удивляла Киёми. — Видел, как я уложил того здоровяка в центре толпы, Оми? Прямо промеж глаз ему засадил! — горделиво усмехнулся Ацуму, толкая Киёми плечом в попытке привлечь его внимание. — Видел или нет? На его губах тотчас заиграла довольная ухмылка. Она была похожа на одну из тех фирменных улыбок, которыми Ацуму так часто одаривал доигровщика после очередного отлично пробитого паса. Киёми не задумываясь бы отдал всё то немногое, что у него есть сейчас, лишь бы задыхаться на полу площадки после тяжёлого матча, а не сидя здесь, в сырой тёмной квартире, когда тебе кажется, что в спину до сих пор дышат десятки разъярённых ходячих трупов. Сакуса невольно зажмурился, отгоняя от себя призраков недавнего мирного прошлого. Сейчас его мысли занимало только одно: они прошли через стадо мертвецов. Они всё ещё вдвоём. Они все ещё живы, в конце концов. — Удивлён, учитывая то, что ты всегда мазал мимо мишени с расстояния в метр. Повезло, что тебя не сожрали до того, как ты научился стрелять. — Грубо! Когда такое вообще было? Не припоминаю. Сакуса не смог подавить в себе желание улыбнуться. Цивилизации вымирают, поколение сменяется поколением, весь мир может вывернуться наизнанку из-за неизвестного вируса, но есть вещи, которые останутся неизменными — а именно это самодовольное выражение лица и азартный блеск золотисто-карих глаз. Он был не в силах отвести взгляда, молча запечатляя этот в момент в своей памяти. Ацуму запустил ладонь в спутанные чёрные кудри, резко прижимая Сакусу к себе, и увлёк его в рваный, мокрый поцелуй. Он жадно обводил сухие губы, покусывая и оттягивая каждую, отстранялся на миг, только чтобы найти глоток воздуха, и возвращался вновь, грубо толкаясь в рот языком. Киёми ничего не оставалось, кроме как поддаться и раствориться в этом жарком танце, в котором слились воедино желание, отчаяние, облегчение. Долгожданная передышка. Он без раздумий подался ему навстречу, словно в этом поцелуе и была сама жизнь; та самая возымевшая небывалую ценность жизнь, за которую они боролись день ото дня в этом грязном, несущемся в бездну мире. На губах ощущался солоноватый привкус пота. В воздухе витал металлический запах крови; его насквозь пропитали нотки гнили и сырости. Пол был усыпан мусором, пылью и битым стеклом, повсюду пестрели разбросанные, в спешке оставленные бывшими хозяевами вещи; кое-где в углах даже остались кострища — следы пребывания здесь выживающих. «Отвратительно», — подумал бы Киёми из недалёкого прошлого. «Не останавливайся», — лишь мог повторять эту мысль, как заведённый, Киёми настоящий. Руки Ацуму легли ему на затылок. Отстранившись, он приник лбом к его лбу, не открывая глаз. — Даже если от всего мира завтра ничего не останется, — хрипло зашептал Ацуму в чужое ухо, — я хочу быть с тобой до конца.

***

— Отдохни. Моя очередь. Киёми слегка тряхнул задремавшего Ацуму за плечо. Тот сразу же распахнул глаза и выбросил вверх дрожащую руку; пальцы, вцепившиеся в ствол пистолета, едва не взвели курок. Сакуса даже не шелохнулся. С этой реакцией он давно свыкся — да чего уж таить, вёл себя абсолютно так же. Никогда точно не знаешь, кто может нарушить твой сон в сумраке ночи: твой компаньон или живой мертвец. — А, Оми... Нет, всё в порядке, — раздаётся тихий голос. Мозолистая ладонь отбрасывает оружие и сжимает лёгшую на плечо руку. — Я хоть до утра могу просидеть. В едва пробивавшемся через пыльное окно лунном свете Ацуму выглядел очень бледным. Киёми даже показалось, будто черты его лица осунулись и заострились, под глазами залегли тёмные круги. На лбу блестела испарина — странно, они ведь оторвались от мертвецов около пяти часов назад, и почти всё это время мужчина неподвижно сидел у двери с пистолетом в руках. Сквозь сон Киёми лишь единожды слышал, как он покидал свой пост, чтобы с тихим шорохом проверить кухонные тумбы и шкафы на предмет каких-либо оставшихся припасов. — Ты себя видел? Иди спать, — едко проронил Сакуса. Не встретив сопротивления, он подхватил пистолет с пола, случайно касаясь его руки. Киёми тут же напрягся. Даже лёгкого прикосновения было достаточно, чтобы понять, что что-то не так. Обычно тёплая, почти горячая кожа была холодной. Безжизненной. По-мёртвому холодной. Киёми опешил, вцепившись в чужую ладонь; подставил её к окну в попытке лучше рассмотреть, одним движением закатал рукав куртки до локтя и замер. На запястье с внутренней стороны зиял укус в форме человеческих зубов, рваные края раны окаймляла тёмно-бурая запёкшаяся кровь. Вены распухли и отчётливо выделялись мутными тёмно-синими и зелёными ветвями на пепельно-серой коже. — Хреново выглядит, да? Внутренности скрутило в узел от резко накатившей тревоги. Этого не может быть. Ацуму укусил один из той толпы мертвецов. Как? В какой именно момент это произошло, и почему он заметил этот чёртов укус так поздно? Как мог тот, кто всё время повторял, что всё будет в порядке, что они обязательно доберутся до Хёго, что они найдут его родителей и брата (обязательно живыми), мог быть укушен? Как тот, кто задорно смеялся смерти в лицо каждый день, мог найти настолько глупый, бесславный конец? Нет. Это точно происходит не с ними. Это иллюзия. Больная фантазия его в конец свихнувшейся психики на фоне апокалипсиса. Растерянность сменилось паникой. Мозг лихорадочно соображал в попытке выйти из этого ужасающего положения. Он резко разорвал рукав своей футболки, туго скрутил ткань в жгут, и, придерживая его зубами, одним движением снял с Ацуму куртку. Мужчина лишь тихо зашипел от боли, не проронив ни единого слова. Перед глазами предстала кошмарная картина: шея, другая рука, все остальные открытые участки тела Ацуму были серого цвета, с чёткими линиями вздутых вен. Глаза налиты кровью. Киёми отшатнулся в сторону. Жгут выпал — необходимости в нём не было уже как несколько часов. — Ты!... Когда ты... — Сакуса не узнал собственного голоса: он дрожал и срывался с тона на тон. — Помнишь, когда трупаки взяли меня в кольцо? — Пустой, обезличенный взгляд Ацуму смотрел в никуда. — Я вырвался, но один из них вцепился мне в руку прежде, чем ты подстрелил его. Сакуса не верил своим ушам. Он был там, вместе с ним, как он мог этого не заметить? Глазам он тоже не хотел верить. Ему отчаянно хотелось закрыть их, с болью ущипнуть себя и проснуться в их прежней квартире; притянуть к себе улыбающееся лицо с едва заметными на первый взгляд веснушками на носу, посмотреть в яркие глаза, поцеловать тёплые, мягкие губы. Но реальность с каждым мгновением подступала всё ближе, унося с собой последнюю надежду на то, что всё происходящее — вымысел. — Ты должен был сказать мне гораздо раньше! — И что бы ты сделал, Киёми? Отрубил мне руку? — бесцветным голосом спросил Мия. — Даже если бы я не умер от кровотечения или заражения крови, калека стал бы для тебя только обузой. Сакусу переполнял гнев. Гнев от того, насколько рационально это звучало со стороны. На задворках сознания пробежала мысль, что если бы подобная ситуация никоим образом не касалась его, то скорее всего, он и правда действовал с соотвествии с этими словами. Самое отвратительное, что он не мог ничего сказать в ответ. Не мог найти ни одного аргумента против, ни единой лазейки, не малейшего варианта выхода. Он так же не мог найти в себе силы каким-либо образом утешить или заверить Ацуму, что всё обойдётся, что всё будет как прежде — это глупо, и они оба знают, что это ложь. Лгать в лицо Киёми ненавидел больше всего. — Помнишь, как мы с тобой ездили в Хёго в межсезонье? Прямо перед карантином. Ма была от тебя в таком восторге, что на секунду я даже подумал, а нет ли у меня часом второго брата, — внезапно заговорил Ацуму. Он улыбался, но каждое слово звучало вымученным и произносилось с огромным трудом. — Я хочу надеяться... что они в порядке. Что они оба выжили. Ма и Саму. Я так хотел найти их. Слова вновь застряли в горле мерзким, липким комом. Киёми молчал, а ведь сказать хотелось так много. В глазах предательски защипало. — Если... Если не всё это дерьмо, мы были бы счастливы. Мы бы выкупили ту квартиру в Осаке и обставили так, как ты хотел. Завели бы кошку... Нет, ты любишь собак. Мы бы столько сыграли матчей. Я бы наконец сказал... Я бы смог сделать тебя счастливым— — Молчи, ты... ты и так это уже сделал, ничего не говори— — Может, в другой жизни. Я бы с радостью прожил ещё одну, если бы знал, что мы обязательно встретимся снова. Губы Киёми дрогнули. Он до последнего не хотел показывать Ацуму своих слёз, хотел остаться в его воспоминаниях стойким до самого конца, но не мог. Не мог сдержать их. Мутной пеленой они застилали глаза, дорожками стекали по щеками, разбивались о пыльный пол. Он вцепился в ворот чужой футболки и лицом уткнулся в его грудь, пряча взгляд. С губ сорвался громкий всхлип. Последние крупицы достоинства рассыпались вместе с мимолётной мыслью о том, что это всего лишь ужасный сон. — Ничего не меняется, правда? Рядом ты... — тело сотряс приступ кашля; на белой ткани тут же расплылись кровавые пятна, — и весь мир против нас. Холодная рука легла Киёми на волосы, перебирая пряди одну за другой.

***

Время утекало, как вода сквозь пальцы — уже светало. Небо окрасилось в мягкий розовый цвет. Из окна просачивались первые лучи утренней зари; преломляясь о разбитые стёкла на полу, они отбрасывали на стену причудливые солнечные зайчики. В последний час Ацуму не проронил ни слова, его грудь всё реже вздымалась и опускалась, выдохи были рваными и хриплыми. Всё это время Сакуса не сводил с него напряжённого взгляда, чутко ловил каждый звук. Голова Ацуму покоилась на его коленях. Киёми будто и не допускал мысли, что в любой момент на месте любимого человека окажется живой мертвец, которому будет плевать, кто такой Сакуса Киёми и кем он ему приходился. У заражённого есть лишь одно желание, один механизм, один инстинкт — вгрызться зубами в по-настоящему живое тело. Он не знал, как долго занимает обращение. Наверняка он знал только одно — Ацуму нестерпимо тяжёло и больно. И всё равно оттягивал неизбежное, как трусливый мальчишка. — Я не хочу... стать этой тварью, — шёпотом пробормотал Ацуму, кашляя кровью едва ли не после каждого слова. — Уходи... я... Что-то в этот момент окончательно надломилось в нём. Он не мог выдавить из себя ни единой слезы. Он был опустошён морально и измотан физически. Единственное, о чём он мог думать в этот момент — как можно скорее закончить страдания любимого человека и не дать вирусу окончательно завладеть его разумом. — Я знаю, — после долгой паузы ответил Сакуса. Он сторожно приподнял его голову, усаживая Ацуму к стене, и прошептал что-то ему на ухо. На обескровленных губах расцвела тёплая, ясная, как восход солнца, улыбка. Заряженный пистолет лёг в дрожащую ладонь, обжёг кожу холодным металлом. Выстрел. Глухой стук о паркет. На стене огромной волной расплескалось багряное море. Утонуть в нём совсем не кажется Сакусе безумной идеей. Второй выстрел.