Aegis

      Эта антропоморфная свинья храпит.       Казалось бы, после стольких ночей в тишине этого места, когда он лежал, слушая собственное прерывистое дыхание, эхом отражающееся от стен, и шум крови в ушах, этот громкий, резко отличающийся и донельзя раздражающий звук должен мешать, но…       Почему-то это странным образом успокаивало.       Это заставляло чувствовать… нет, не тепло, хотя в плаще, который его гость небрежным жестом поделил на двоих, и правда гораздо теплее. Потертый, мягкий, всё ещё пахнущий дымом печи, но не гарью, а с привкусом готовящейся еды, от него веяло лёгкой пряностью зелий и тяжелым духом так до конца не вытравившейся крови. А ещё — плащ накрепко пропитался терпким запахом владельца. Тем, что люди называют человеческим теплом. Оно отличалось от обжигающего жара лавы так же сильно, как отличалось от холода обсидиановых стен.       Кроме этого он чувствовал что-то ещё, что-то другое… что-то, что эти стены почти забрали. Может быть, определённую уверенность… будто бы в руках появилось немного больше сил… может быть, это тоже игра воображения, бред и фантазии воспаленного разума, может быть, ничего не получится и это конец — или может быть, вскоре всё изменится. Это что-то такое… не безнадежное. Как будто у них и правда есть варианты кроме как сдохнуть здесь…       Нужно успокоиться и постараться заснуть. Пусть ему не нужно спать, как обычным людям, но сон помогает привести мысли в порядок, отдохнуть и набрать сил, это состояние не такая уж и бесполезная трата времени.       Он глубоко вдыхает, повторяя это про себя. Что нужно успокоиться и заснуть. Он практически всегда мог успокоиться, почти насильно выравнивая дыхание, даже когда это было больно, даже когда тот ублюдок уходил, получив своё и оставив взамен новую порцию побоев, даже когда голос сип от крика или рыданий — он мог успокоиться. Но выдох внезапно сорвался, а губы задрожали, издавая неожиданный, нежеланный и жалкий звук.       Чёрт возьми.       Это не был человек, перед которым нельзя показывать слабость — но это был человек, перед которым можно и одновременно не стоит этого делать. Не будет насмешек, не будет жалости, не будет утешений, как не будет и осуждений, не сейчас… наверное, поэтому так трудно удержаться.       Но если он будет утирать сопли его плащом, то, вероятно, просто умрёт со стыда.       Не было стыдно принять поражение и сдаться, не было стыдно просить пощады, не было стыдно кричать и скулить, даже выдавить из себя «Да, сэр» не было так унизительно.       Так что он сглатывает, открывает рот, потому что дышать носом невозможно, и каждый новый выдох выходит судорожно-всхлипывающим, но под этот безмятежный храп его слез не слышно. И не видно, потому что оба повернулись спина к спине, чтобы уместиться под плащом, чтобы греть и греться друг о друга. Так оглушает и так обезоруживает, слышать и ощущать чужое дыхание совсем рядом, этот чертов спокойный и размеренный храп, биение чужого сердца, которое словно стучится под лопатку, скребется в эту наглухо забитую дверь, так близко…       Локоть, лежащий вместо подушки, вскоре становится таким же мокрым, как лицо под остатками расколотой маски.       Ещё вчера он бы ответил сквозь истерический смех: «Верить в него?! Это всё равно, что верить в тайфун, в нашествие саранчи и лично в Бога! Я верю только, что он — сделает. Сделает то, что сочтёт нужным, и так, как посчитает правильным. А дальше нам всем остается только молиться, и будь, что будет».       И вот, тайфун пришёл. Такая дурацкая преданность, она его в гроб загонит когда-нибудь… пусть всего лишь услуга, пусть действительно однажды помог ему, он ведь ему не друг, и это так глупо, что хоть смейся. Это глупо, ненормально и так… так властно. Так же, как бьется сердце в его груди, так сильно и властно, что корона на его голове не выглядит простым символом или украшением, её вес — настоящий, и он способен этот вес выдержать. Вес ответственности. Его верность самому себе и своим убеждениям, будто драгоценные камни в золоте венца, в ней не сомневаешься, как в твердости алмаза или надежности брони… крепости чьих-то привязанностей. Это не детское упрямство, не безмерная гордость и не банальный эгоизм, его дурацкая преданность строится на самоотверженности. А ещё — готовности отбросить всё и всех, но не отказаться от себя. Он пожертвует всем ради тебя, но только если ты — с ним. И за ним можно следовать, хотя он предпочитает, чтобы шли рядом, бок о бок — но сам не пойдёт ни за кем, не будет смотреть на чей-то затылок, загораживающий ему путь и открывающийся с него вид. Он сам решит, что хорошо, а что плохо, и ты не убедишь его красивыми словами. Заслужить его благосклонность невероятно трудно, но он будет честен и верен своему слову в любом случае. Он всегда говорит об этом, предупреждает о своих намерениях. И если ваши цели совпадают — он встанет рядом, но если пути разошлись… если причинил вред ему или его друзьям — лучше не попадайся ему глаза, потому что есть способы умереть проще и безболезненнее, чем стать объектом ненависти и мести этого «клинка».             Сейчас… как сейчас. Как это уже случалось раньше.       Постепенно грудь перестает сдавливать сдерживаемыми рыданиями, бесконтрольная дрожь, сотрясающая тело, проходит. Опухшие, закрытые в тщетной попытке остановить непрекращающийся поток слёз, глаза закрываются по-настоящему, дыхание мало-помалу выравнивается. Поначалу он рефлекторно, как привык, подбирает колени к животу, съёживаясь в комок, стараясь защитить как можно больше, но чуть позже вновь распрямляет ноги и неосознанно жмётся к чужой спине. С такой силой, что запросто может выпихнуть подальше, но второй человек под плащом, хребтом прочувствовавший каждый всхлип, не позволяет себя сдвинуть ни на дюйм. Понимает, что уставший, наконец немного расслабившийся и выпустивший весь накопившийся страх узник забылся сном, и тогда…       Тогда — его храп обрывается на секунду. Слышится тяжелый вздох.       Ладно, возможно, это будет немного сложнее, чем он думал изначально…       В сощуренных глазах, взгляд которых устремлен на потоки стекающей вниз лавы, мелькают блики. От того они кажутся почти красными, будто налитыми гневом того же цвета, что эта лавовая стена.       Это уже слишком. Серьёзно, перебор, даже если большинство скажет, что такое наказание и такое отношение заслужено, что это возмездие за всё сотворённое зло, но он — не тот, кто следует за мнением большинства, и для него это слишком. Теперь это личное.       Отрешенно, не вслушиваясь в гул возмущенных голосов в голове, он смотрит перед собой. Лёг так не специально и, вероятно, даже не подумав, но настолько правильно — отгородив собой от входа и подарив иллюзию защищенности. Будто мимо него никто не пройдёт незамеченным, не пнёт без предупреждения по лицу. И он думает, вероятно, о многом… не только о том, что узнал об этой тюрьме от того, кто заказал её строительство, начиная прикидывать возможные варианты, не только о том, что Фил был прав и что ему здорово перепадёт, когда тот разберётся с его завещанием…       Например, он думает о том, что всем бывает плохо. Все бывают напуганы, все могут испытывать отчаянье. Могут кричать, могут обливаться слезами, чтобы сделать боль немножечко меньше, чуточку терпимее, не столь важно, снаружи болит или внутри, каждый в какой-то момент окажется тем, кому причинили боль. Каждый может оказаться в ловушке, иногда случайно, иногда даже зная и подозревая — а иногда попав в свою же собственную. Каждый может почувствовать себя слабым, беспомощным, неспособным ничего изменить…       Какая разница? Случиться может с каждым, непобедимых нет. Это не показатель слабости. Он наблюдал такое не раз, как люди тонут в безысходности, как падают и пытаются подняться, он сам прошел через это и испытал на собственной шкуре, как это, вставать со сбитых в кровь колен и начинать всё с начала. И предавали его неоднократно, и обманывали, использовали, пытались убить и ненавидели, ну и что? Переживёт. Придётся.       Или сломается — но тогда тем более будет всё равно. Сломанные вещи дороги как память, и только. В остальном они бесполезны.       Всем порой бывает нужна помощь. Кто-то кричит о ней, громко требует, срывая голос, кто-то молит едва слышно, кто-то оправданно ждёт, положившись на старого друга и всецело тому доверившись, а кто-то безнадежно надеется… даже если разумом понимает, что незачем и не на кого, но трудно удержаться от мыслей, что, может быть, хоть кто-нибудь… хоть кто-нибудь!..       Всякая гордость и амбиции пасуют перед лицом неизбежного поражения. Однако не обязательно ломать и выбрасывать их — ты можешь просто аккуратно положить их на землю, как временно ненужный инструмент. Недалеко, прямо себе под ноги, можешь даже не отводить взгляда, напоминая себе о том, зачем ты это сделал и склонил голову.       Чтобы потом поднять и одним ударом засадить в зубы!..       Нет ничего глупого или постыдного в том, чтобы защищать себя, одевать броню для тела или для сердца, окружать себя тем, что может спасти в последний момент, и делать всё, чтобы выжить. Кто вообще решает, хорошо это или плохо? Этот мир таков, что в нём выживают всеми способами — только вот иногда просто не дать себя сожрать мало. Поэтому не важно, что сейчас обитающий в этой камере человек кажется разбитым и сломленным, утратившим всякое самообладание, напуганным и, вероятно, ещё более безумным, и так отчаянно жмётся к его спине. Не важно, что этот высокомерный человек так основательно паникует и остро сожалеет, что они встретились — ведь так же сильно надеялся на своего «нового соседа по комнате», которого хочется ударить в бессильной злости за такие шуточки… Вряд ли ему известно, что тот, кого он считал своим последним шансом на побег, обычно шутит спокойствия ради. Немного юмора в ситуации, в которой совсем не тянет шутить, это то, что помогает сохранить присутствие духа. Если ещё способен посмеяться — всё в порядке. И также совсем не важно, что этот человек, едва нашедший в себе силы улыбнуться, столь отчаянно кричал ему о ловушке, о сговоре этих двоих, в бессмысленной попытке предупредить, хотя уже поздно. Поздно стало в тот момент, когда захлопнулась крышка сундука… А может быть, даже раньше — когда была поставлена подпись, или когда он прощался, не смея сказать старому другу всё, как есть, в лицо, или когда он решил, что всё же придёт сюда не смотря ни на что… придет, пока ещё не слишком поздно.       Плевать. В тот раз ситуация была не многим лучше, а плана не было вообще, и ему тоже было не на кого рассчитывать. Теперь всё иначе. Разве шагнул бы он с подобной беспечностью в такой очевидный капкан, не будучи подготовленным? Обманешь один раз — позор тебе, обманешь второй раз — позор мне.       Так что единственно важное во всём этом — что будет потом. Что этот спрятавшийся за его спиной человек сделает, справившись с ситуацией, в которую загнал себя. И с самим собой. Сможет ли подняться, найдет ли силы вновь собрать себя по кусочкам. Как изменится, пройдя через это заключение и пытки, а он обязательно изменится, такое всегда оставляет следы. Если ещё не слишком поздно… не хотелось бы видеть, как такой человек окончательно сходит с ума, ещё больше ожесточившись и став бескомпромиссным, как берется мстить и убивать без разбора, словно монстр… рассыпается на части, как достигший своего предела клинок, прямо в руках ещё до удара… он не осудит за такой выбор. Но, вполне возможно, будет вынужден остановить в какой-то момент. Когда всё опять станет «слишком». Так проявляется его ответственность перед обществом и перед самим собой, обязательства как приверженца анархизма, в основе которого — личностная свобода и свобода выбора. Да, он ему не друг, и между ними нет какой-то особой привязанности, хотя вроде бы имелось некоторое взаимопонимание, и они умеют работать сообща. Когда есть общая цель или общий враг…       Эта обнаглевшая парочка предоставила всё необходимое, заперев их здесь вдвоём. Тем более что местный тюремный надзиратель никогда ему не нравился.       Пусть глупо, но обещания надо выполнять. Иначе к чему вообще эти рассуждения о чести и доблести? Чем тогда он будет отличаться от них, неизменно лгущих и предающих?       Ох, только бы это не стало традицией: спасать и ставить на ноги затравленных и брошенных неудачников — и получать потом от них удар в спину. Впрочем, всё ещё тихо вздрагивающий позади него человек так не поступит. Не должен. При всей своей ненормальности и жажде контроля, он достаточно расчётливый, чтобы осознавать последствия такого поступка. Не променяет таким глупым образом… не перейдет на другую сторону, поимев наглость при том смотреть прямо в лицо!.. потому что предательство порождает месть, и он это знает.       И потому что ему больше некуда идти.       Губы трогает многообещающая усмешка, из-за клыков, не помещающихся во рту, она выглядит устрашающим оскалом. В глазах, прежде чем они закрылись, мелькает настоящий алый. Как кровь. Гнев тоже может греть.       Руке очень не хватает меча.       Но чёрт, от Фила ему всё равно достанется…