Неправильно

      Он такое уже видел. Возможно. Он не уверен, но ощущение именно такое, как… как дежавю, как будто это уже происходило, пусть не здесь, пусть не с ним, но он это уже видел. Видел, как этот упёртый анархичный придурок встает против всего мира, ни капли не страшась, уверенный в своей правоте и в своём выборе. Смотрит перед собой, как и всегда, и голос не дрожит. Но этот голос, как и всегда в такие моменты, полон ярости и гнева, полон пустого остервенения и досады, потому что стоящий там, перед толпой, мужчина знает — его не услышат.       Потому что они собрались здесь не для того, чтобы кого-то слушать. И ему придется драться, сражаться за свой выбор и свою правду, свои идеалы, может быть, в первых рядах, может быть — до последней капли крови, но он готов за них умереть.       Но это настолько неправильно… в этот раз это до того неправильно, что причиняет боль и отбирает воздух подобно петле на шее.       Он напоминает сам себе, что нужно вдохнуть, осознает, что задыхается, что в глазах темнеет от скрутившего горло спазма, но не может сделать даже такой простой вещи как один единственный спасительный вдох.       Почему это неправильно?..       Может быть, потому что на этот раз меховой воротник роскошного красного плаща запачкался кровью не в бою. Или, может быть, потому что дело в том, кто стоит рядом с ним, прикрывая спину. Или даже может быть, потому что его руки заняты — он держит закутанного в окровавленный плащ человека. Так бережно, но крепко, словно хрустального, как величайшую ценность, боясь уронить. Опасаясь повредить… ещё сильнее.       Потому что рука, выпавшая из-под этого плаща, покрыта шрамами, какие остаются, если закрываться ими от ударов, эта длинная рука, отнявшая его собственную жизнь и столь же повелительным жестом впихнувшая душу обратно в тело… эта безвольно обвисшая рука настолько бледная и худая, словно принадлежит скелету. Просто кости, обтянутые изрезанной рубцами кожей. Безжизненная.       Томми не может понять, дышит ли человек на руках Техно, и равным образом не может вдохнуть сам.       Разве это — неправильно?..       Да, этот свин силён, кто бы спорил, но ведь и человек у него на руках далеко не пушинка… так почему это выглядит так, словно он ничего не весит?.. его голова безвольно запрокинута, прислонилась к чужому плечу, челюсть так резко очерчена, что скулы впали, и бесцветные губы приоткрыты. Прямо как у трупа, рефлекторно, потому что мышцы усохли и натянули жилы. Когда Томми видел его вблизи в последний раз — тот был способен забить его до смерти голыми руками. Давно это было?.. Он внезапно понимает, что не может вспомнить, не может сосчитать, и мысли путаются.       Вновь, как это обычно бывает, крики воспламеняют окружающий его воздух, заставляют кипеть от эмоций, и поэтому он не может нормально вдохнуть, тонет в этом, захлебываясь…       Как сквозь толстое стекло, как сквозь толщу воды, смысл доходит обрывками гневных фраз, брошенных, словно камни. И обвинения сыплются ливнем стрел, вперемешку с угрозами.       Это — неправильно?..       —…Ты вновь прикоснешься к нему, только перешагнув через мой труп, Квакити!       — Так это легко устроить!..       Вновь?..       …так неправильно.       В груди так болит, что вдох не приносит никакого облегчения. Сердце колотится прямо в горле, буйной перепуганной пташкой, так, словно собирается выскочить изо рта и улететь. Как когда смотришь вниз, с высоты, на которой вдыхаешь облака, стоя на вершине башни, в шаге от того, чтобы закончить всё раз и навсегда. Последний, заключительный, шаг без возврата. Он же дышит?.. он просто не может умереть вот так, бессмысленно и бестолково, так легко, как обычный человек!.. Он должен быть жив, ведь иначе… иначе зачем всё это вообще?! Он должен, он жив, конечно же, по-другому быть не может, просто лишь…       Просто лишь едва-едва. На глоток, на пару ударов сердца — и это так неправильно!       Это так страшно, внезапно осознавать, насколько сильно потрясает сам факт возможной смерти человека, которого он и так хотел убить, и нашел этому тысячу причин и оправданий. Что всё, этот психопат ушел и больше не вернется, его самого с того света никто не выдернет, он больше ни на кого не поднимет руку, не наставит меч, не засмеется в лицо. Что больше не нужно бояться и некого обвинять, некого ненавидеть, незачем…       Что в этом неправильного? Вот же он, вкус победы, на губах, такой желанный… такой горький, такой ядовитый.       Это так страшно, внезапно понимать, что то, что ты потерял — обрел кто-то другой, кто-то, кто этого определенно не заслуживает. Не заслуживает, чтобы его защищали так отчаянно и непреклонно, в непоколебимом стремлении погибнуть, но не сдаться. Настолько глупо, бесполезно и бессмысленно, если он мёртв, и ещё более бессмысленно, если выживет, ведь!.. он не заслуживает, он растратит эту преданность и отбросит прочь, прикроется, как щитом, и использует в качестве ступеньки… и в этом нет ничего правильного!       Томми достает свой собственный меч и идёт вперед. Обходит стоящих позади людей, погружаясь глубже в толпу, как в настоящий водоворот. Рассекая собой надвое, когда его узнают, и к яростным воплям добавляются удивленные вскрики. Он выглядит так, что его намерения более чем очевидны, и нет никаких сомнений в том, что он пришел сюда, чтобы встать в первых рядах. Ведь это всегда было так, он всегда был там, готовый противостоять этому высокомерному дьяволу в улыбающейся маске…       Дьяволу, что едва жив, поломанной безвольной куклой обвиснув на чужих руках.       …Когда он изойдет последним хрипом, униженный и растоптанный, многократно преданный, лишившейся всего, потерявший смысл существования и забытый в самой глубокой темнице, добро конечно же восторжествует — и уже ничем не будет от него отличаться…       Чудится, что на мгновение в глазах Техно мелькает боль, когда они встречаются взглядами. Так, словно ему тоже нечем дышать.       — Не смей… ближе не подходи.       Техно делает шаг назад, сохраняя дистанцию. Он велит Томми не приближаться, разворачивается в пол-оборота, стараясь прикрыть собой этот нелепый сверток из собственного плаща, крепко прижимая его к груди одной рукой — и, отпустив в ногах, резко вскидывает другую руку. Руку, в которой всё это время сжимал арбалет. Без сомнения, любой, кто подойдёт ближе, получит сразу три заряда прямо в лоб, и вероятно, только потому на него не накинулись всей толпой. Поэтому — и потому что боятся его, словно бога битв, бога крови. Не уверены, что смогут одолеть его, даже пусть таким количеством людей, ведь так свежи ещё воспоминания о том, какая бойня произошла в прошлый раз.       Томми делает ещё шаг. И, прежде чем его грудь пронзает арбалетным болтом, разворачивается спиной — лицом к толпе, жаждущей казни, вставая рядом. Так… так неправильно с его стороны.       — А это входит у тебя в привычку, Тесей… менять сторону при каждом конфликте.       — Заткнись. Я просто не хочу видеть, как ты умираешь здесь так глупо из-за!..       Он слышит в голосе Техно странное облегчение, и знает, что сейчас раздастся десяток других, возмущенных, непонимающих, таких же гневных, на разные лады повторяющих одно и то же: «Томми, что ты делаешь?!».       Хороший вопрос. Такого предательства от него никто не ожидал. Пять минут назад он сам от себя подобного не ожидал. Но это так неправильно, что он просто не способен это принять. Так, словно если позволит этому случиться — не сможет больше дышать, так, словно будет просто незачем.       Его тело такое худое, что сложно поверить, что в нём ещё остались силы. Оно такое хрупкое, словно превратить его кости в костную муку ничего не стоит, достаточно сжать лишь чуть крепче, выдавить последнее слабое дыхание из его щуплой груди. Его отросшие волосы такие грязные, что свалялись жесткой паклей, и они — в засохшей крови, присохли к лицу вместо разбитой на осколки маски. И создается ощущение, что если из его приоткрытого рта прямо сейчас выпорхнет мясная муха, а следом поползут её белые упитанные личинки, пожравшие остатки его жизни — это будет хорошим завершающим штрихом для картины, от которой мурашки по коже.       Эта смерть совсем не такая, как от меча или стрелы, пусть даже подлой и в спину, совсем не похожа на гибель в воде, огне или искрах взрыва, она чужда этой обыденности — и потому так страшна. Это смерть в бессилии, долгая и мучительная, с запахом гнили и нечистот, с привкусом тлена и страстей, расписанных на теле кровью, ломающая вместе с костями волю, разум и всякое достоинство. Такой не заслуживает никто, даже… даже он.       Поэтому Томми не решается подойти. Стоит у дверей. Но остальные и вовсе остались снаружи. Он избегает смотреть на Фила, который пронесся мимо, неосторожно задев плечом. Избегает смотреть на Техно, по плечу которого продолжает струиться кровь из свежей раны. Но больше всего он избегает даже случайно, даже краем зацепить взглядом то, что на кровати.       — Надо его накормить.       — Надо, — флегматично соглашается Фил. Слышится негромкое бульканье во флаконе, который он подносит к бледным приоткрытым губам, по капле осторожно вливая содержимое в чужой рот. Другой рукой Фил бережно придерживает безвольно запрокинутую голову и хмурится, потому что ему не нравится полное отсутствие сопротивления — как стекающей в горло жидкости, так и неуклонно подступающей смерти. Последние несколько капель Фил роняет на кровоточащий кончик отрубленного уха Техно, и тот дергает им, раздраженно шипя. — Только немного, что полегче. Он не сможет нормально поесть, он, наверное, ничего не ел сколько?.. недели три, четыре? Даже больше.       — Болван. А что с травмами?       — Ничего, серьезных среди них нет, что есть, поправимо… — Фил столь же бережно прощупывает исхудавшие конечности, проверяя кости. — Истощение — главная проблема. Об остальном подумаем потом, когда он переживет… если переживет эту ночь.       — Дважды болван.       — Супчик свари, это точно поможет. Успокоишься заодно, — ехидно комментирует Фил, откупоривая уже третью бутылочку. Техно кривится, стиснув зубы, рывком поднимается с колен. Без единого стона. Касается кровоточащей раны на плече, облизывая пальцы — и получает по рукам и свою порцию целебного снадобья.       — Но прежде давай вымоем его, — решает Фил. — И лучше сжечь эти тряпки… срань господня, это ещё что за!..       Томми выходит на улицу. Он не может слышать, как рвется поношенная и хлипкая тюремная роба, вся в застарелых пятнах крови и влажная от новых, и не может слушать, что по этому поводу думают другие. Что думать самому, он не знает.       Неподалеку, на ограждении будки для собак, сидит Уилбур, задумчиво запрокинув голову и созерцая — нет, не небо — дощатую крышу. Смотрит в неё с таким лицом, будто рисунок древесных колец увлекательнее всех звезд вселенной. Пара окурков валяется рядом, зажигалка в пальцах вертится, как живая, щелкает стальной пастью, впустую высекая яркие искры, которые с шипением затухают в снегу.       Он внезапно переводит взгляд на него, и Томми поспешно отворачивается.       — Неприятно, верно?       — О, заткнись, нахрен!..       Когда израненное и истощенное тело погружается в теплую воду, Никки, которую Фил попросил помочь, и которая решила быть непреклонной и решительной до самого конца, пусть не соглашаться с ним, но уважать решение Техно, невольно охает. Прозрачная вода розовеет, и её глаза испуганно округляются, а руки рефлекторно взлетают ко рту. Когда эта чистая вода касается его незаживающих ран, уже превратившихся в язвы, он стонет от боли даже сквозь забытье и дурман зелий. И на миг по ту сторону широкой деревянной кадки вместо ожесточившейся и мстительной персоны появляется та дружелюбная и сострадательная девчонка, которая когда-то продавала цветы… а ведь он был первым, кто купил их. Для друга. Когда у него ещё были друзья… и почему теперь это звучит так неправильно?.. словно предательство.       Томми мечтает разодрать собственное лицо, которое почему-то как в паутине.       Какое-то время он бродит по округе, словно неприкаянный призрак, заново знакомясь с этим местом — давно здесь не был, и многое пусть не изменилось, но хотя бы стало чуть иначе выглядеть. И повсюду он на кого-то натыкается, это так неправильно… так же неправильно, как для него — быть здесь, и так же неправильно, как для Техно — сосредоточенно и с тихим ворчанием перебирать травы. Потому что он всегда точно знает, что, к чему и в каком количестве нужно добавить, чтобы получить нужный эффект. Он, вероятно, эксперт в том, что касается приготовления снадобий, и вот так сидеть и вспоминать, и спорить с самим собой, это странно.       — Ты ещё здесь, — Техно замечает его, мнущегося на крыльце, и ненадолго отвлекается от своего занятия. Вода в котелке на огне потихоньку начинает закипать, поднимающиеся со дна пузыри исторгают приятный аромат.       — А почему бы мне здесь не быть? — с вызовом, как обычно по-мальчишечьи задирая подбородок, отвечает Томми.       — Да ни почему, — Техно пожимает плечами, бросая в котелок горсть выбранных травок. — Ты же теперь сам по себе и можешь быть, где хочешь.       Почему-то это звучит обиднее, чем его первые слова, которые «ты ещё здесь».       — Будешь есть?       — Нет.       — Ну конечно. Смотри, если я поймаю тебя, крошка енот, за привычным делом обшаривания сундуков, ты знаешь, что будет на этот раз, — Техно иронично ухмыляется во все клыки, и Томми неудержимо краснеет. Он моментально обещает сам себе непременно сделать это, когда Техно не будет рядом, просто чтобы доказать, что он его не боится, а потом вдруг думает, что это так глупо… как-то неправильно, помышлять о таких выходках прямо сейчас.       — Ты… ты в порядке? — неуверенно и неловко спрашивает Томми. Пусть сражения удалось избежать, потому что с его появлением перевес в силе оказался на их стороне, и они смогли уйти без боя, но Техно был ранен ещё до этого. Томми не знает, кем, не знает, через что ему пришлось пройти, через кого пришлось переступить и не хочет знать, зачем. Не хочет — но всё равно спрашивает.       — Нормально. Просто устал, — отмахивается Техно, неосторожно шкрябая ложкой по стенкам котелка. Вздыхает, потирая лоб тыльной стороной ладони, и внезапно поворачивается лицом. — Чего ты хочешь от меня, Томми? Мне нечего тебе дать. Ты взял уже всё, что мог — и с тем же высокомерием выкинул, как те «жалкие вещи», которые когда-то выпрашивал. Так что ты хочешь от «жалкой вещи», мм?       — Это… это не так. Ты… ты не жалкий, я всё ещё… ты всё ещё моя семья, и я…       — Томми, ты выбрал неправильное слово, чтобы сделать акцент.       — Что?..       — «Жалкий» и «вещь», ты выбрал не то слово. Томми, какой смысл в этом сейчас? Спасибо, конечно, что помог выбраться из передряги, но не думай, что это как по волшебству что-то изменит. Я уважаю твой выбор, прежде и теперь, уважаю тебя и искреннее надеюсь, что у тебя хватит сил отстоять то, что во что веришь, но я тебе не друг и тем более не семья.       — Тогда как, как мне…       — Никак, Томми. Эта глава окончена. Если ты хочешь начать всё сначала — то и начинай с самого начала, не оглядываясь и не ища снисхождения или бонусов в прошлом. Как с незнакомым человеком, чье доверие ещё предстоит заслужить. Видишь ли, по некоторым причинам, я теперь никому не верю на слово.       — А Уилбур!..       — Даже не начинай. Ей-богу, из-за вас это место теперь похоже на сиротский приют для обиженных и брошенных!.. и бездомных.       Томми молчит, повернув голову в сторону двери, обиженно поджав губы.       Сняв упревший суп с огня, Техно осторожно наливает немного в миску, придерживая гущу ложкой. Большей частью это просто пресный и постный бульон, слишком жирное и сытное нельзя, это убьет с той же вероятностью, что и голод. Выхаживать этот полутруп придется долго… вот же болван. Ему что, обязательно нужно заходить так далеко?.. И чего ради, спрашивается?! Да растоптать все обвинения, трижды наплевать и засыпать солью, как сожженные земли, оставив только никчемные пустоши позади! Невероятно тупое занятие, пытаться сломать убеждения тех, кто не хочет слушать. Об стену биться результативнее, ведь стена в конце концов ломается даже руками…       Техно накрывает миску крышкой от какой-то другой посудины, запирая внутри тепло, и молча направляется в соседний дом.       Неподалеку, за крыльцом, спрятавшись подальше от чужих глаз, тихо плачет Никки, но её никто не замечает. А кто замечает — не знает, как подойти и как утешить, просто потому что ещё не приходилось успокаивать расстроенных девушек, и Фил этому не учил, не объяснял. От этой странной атмосферы Ранбу тоже было некомфортно, грустно и неловко, и он бы ушел — если бы был уверен, что в его отсутствие ничего не случится. Здесь много людей… посторонних людей, которым Техно, как он сам сказал, не доверяет, и может появиться ещё больше… Здесь те, кого в этом месте быть не должно, несущие распри с собой, будто крыса чуму на своём хвосте… здесь тот, кто не должен быть человеком — слабым, раненым и нуждающимся в помощи, в сочувствии, в защите. И это так странно… странно неправильно. Неправильно, что в глубине души это успокаивает, ведь просто человек не такой и страшный. Что вообще может сделать всего лишь один человек?..       Фил вскидывает голову, отвлекаясь от собственных мыслей, мягкой улыбкой встречает старого друга в дверях… и немного растерянно смотрит на Томми за его плечом. Так, будто не ожидал его там увидеть.       — Как он?       — Приходил в себя ненадолго. Если очнется снова — сможешь покормить. Не переживай, никуда он отсюда не денется, он даже шевелиться не в силах. Ты знаешь… а, впрочем, не важно.       Фил замолкает, решая оставить это при себе. Не рассказывать, как перепугался сам и как перепугалась Никки, когда он открыл глаза. И как он отреагировал на простое прикосновение мягкой губки к лицу, когда Фил взялся смыть кровь с его лба. Как он глухо вскрикнул и зашептал едва различимым, словно шелест бумаги, окончательно севшим голосом, что не надо… что он сделает всё, что они хотят, только не надо… что это слишком и что он больше не вынесет. Капли воды стекали по его лицу, лишь ненадолго задерживаясь в уголках воспаленных покрасневших глаз, окрашиваясь в розоватый цвет. Если бы кто-то попробовал их на вкус — они наверняка оказались бы ещё и солеными.       Фил встряхивает головой, отгоняя ненужные мысли, поправляет шляпу и уходит, оставляя их одних в комнате. Практически наедине, вряд ли можно считать чужое слабое дыхание полноценным присутствием. И на душе почему-то так гадко, разъедает чувством вины, словно кислотой… «Просто бизнес», разумеется, это всего лишь деловое партнёрство на короткое время, необходимое для достижения цели… меньшее зло… это так неправильно, и от этого так паршиво. Разве он не человек…? Разве так можно? В чём тогда разница, где грань?       Техно занимает место Филзы у постели, устраивается на стуле, опираясь на локоть. Он смотрит без всякой жалости или испуга, без того скрытого ужаса, спокойно и рассудительно, так, словно считает, сколько раз в минуту приподнимается чужая грудь.       Томми стоит у дверей, подпирая их спиной. Он не знает, как начать, просто ждет чего-то… не хочет уходить. Знает, что это неправильно, знает, что должен что-то с этим сделать, вмешаться, но не знает, как. У потерявшихся голодных щенков такой же вид, вид попранной и замызганной наивности. Но за красивые глаза здесь уже не дают кусок пожирнее.       — Ты знаешь миф о Пандоре? — внезапно говорит Техно негромким, мягким тоном. Так, словно боится кого-то разбудить. — Многие считают, что эта история о заключенном в Ящике Пандоры невероятном зле, которое бедами обрушилось на людей, когда его выпустили, но это не так. На что действительно стоит обратить внимание, так это на то, что изначально там хранилось на самом дне, что даже верховный бог не пожелал выпустить… знаешь, что это было?       — О, даже не смей сравнивать!.. — шипит Томми.       Техно неприятно усмехается.       — Ты никогда не задумывался, почему ты такой, какой есть сейчас, самопровозглашенный герой и спаситель, победивший ужасного злодея?       Томми молчит, хмурясь. Эти философствования, когда Техно принимается рассказывать истории, проводя параллели, раздражают, это всегда так надменно и снисходительно, будто взгляд сверху вниз. Унизительно.       — По уши в дерьме и в событиях, как и полагается главному герою… Томми, ты герой только потому, что был Дрим. Кто ты без него, без этого противостояния, без этой цели? Просто эгоистичный капризный ребёнок, который кричит «Моё!», тыча пальцем во всё, что привлекает внимание, который отбирает чужие игрушки в песочнице, потому что это кажется забавным, задирает людей и обижается сильнее всех, если получает отпор. «Ах, я просто сломал его дом и взял его вещи, почему он бьёт меня, это же весело!..» Однако то, что ты всего лишь ребенок, не избавляет тебя от ответственности за свои действия.       Техно вздыхает, меняя позу, вытягивает ноги и прикладывает ладонь к накрытой миске, которую поставил на стол, проверяя температуру.       — Томми, ты как тот бесстыжий мальчишка, который обвиняет учителя в том, что тот отобрал у него любимые игрушки в наказание, просто потому что якобы плохой и ненавидит его, хотя в действительности сам проигнорировал все просьбы и замечания и вообще не собирался слушать, но виноват у него всегда учитель, который будто обязан ему чем-то, а потому заслуживает самого скотского к себе отношения, и против него можно настроить всех вокруг, утверждая, какой он злодей… Вынуждая его переступать границы, чтобы хоть как-то урезонить вас, заставить уважать хоть какие-то правила, хоть чью-то собственность — и заходить всё дальше, чтобы хоть как-то контролировать ситуацию. Прямиком в ебанный ад, со всеми своими благими стремлениями… пока они не извратятся до неузнаваемости. Пока не забудешь, зачем вообще это начал. Пока бессилие и невозможность что-то изменить не начнут сводить с ума — тогда начинаешь искать силу, жаждать её как ничто иное. Чтобы вернуть контроль уже над самим собой. Чтобы заставить слушать… самым ужасным из возможных способов. Знаешь, Томми, когда долго смотришь в бездну — бездна начинает смотреть на тебя… и если долго и упорно называешь кого-то монстром, не удивляйся, если в конце концов именно монстра увидишь перед собой. Ну, знаешь, оправдывая возложенные ожидания. Зло в глазах смотрящего, так сказать…       Он бросает мимолетный взгляд на постель, замолкает на пару секунд, чтобы услышать чужое прерывистое дыхание.       — Как будто ребенок может обижать кого угодно, обокрасть или ударить, в то время как его и пальцем тронуть нельзя, ведь он всего лишь ребенок… блядское лицемерие, Тесей, вот из чего ты состоишь. Ты постоянно говоришь о возмездии, о справедливости, об ответственности, но ты не знаешь, что это такое. Ты никогда не брал ответственность за последствия своих действий. Бесконечное количество раз выкручивался, как только мог, отпирался до последнего лишь бы не признавать ошибок, притворялся, что ничего страшного не произошло, находил оправдания и виноватых. Козла отпущения, на которого можно всё спихнуть. Как будто всегда есть какая-та сторонняя причина, и не твои собственные глупые и опрометчивые решения привели к такому исходу. А когда ты не можешь дать отпор, ты объявляешь себя жертвой и вопишь во всё горло «Посмотри на меня!». Даже уступая, ты тут же думаешь, что легко всё вернешь, правда? Просто нарушив собственное слово, обманув или предав, или переиначив в свою пользу, обвинив других… и что ничего не будет, что ты прав, что простого «прости» будет достаточно, что все забудут, ведь все так делают. К черту правила, можно всё, если очень хочется, не так ли? Но в кое в чем ты ошибаешься, Тесей. И знаешь, я думаю, теперь твоя очередь. Ты больше не жертва, Томми. В том, кто из вас более несчастный и жалкий, он определенно выиграл. Ты ещё не понял, что произошло и что вскоре случится, но подумай. Ведь на самом деле… на самом деле всё это началось из-за тебя. Весь этот хаос, эти конфликты, каждый раз, это был ты.       — Ты говоришь прямо как он!.. — злым возмущенным шепотом, взъерошившись, перебивает Томми.       — Может, потому что это правда? — флегматично фыркает Техно. — Пусть он был началом, но именно ты стал причиной, и если без тебя многое бы просто не произошло — без него не было бы вообще ничего. Что более виновато во взрыве, стопка динамита — или искра, подпалившая его? Догадайся, какова роль твоя, Томми.       Техно говорит спокойно и размеренно, устало прикрыв глаза, и его хриплый голос разливается в воздухе, как ароматный пар, просачивающийся из-под крышки над миской. Обволакивает, стекает в горло… там опять что-то мерзкое крутит, мешая вдохнуть.       Если есть порох и искра, то кто тогда её зажёг?..       — Я не оправдываю его, не делай такое негодующее лицо. Согласен, он творил ужасные вещи и действительно зашел дальше некуда, но знаешь… он ведь не такой. Его чертова маска настолько приросла к лицу, что никто не помнит, что он не такой шаблонный злодей, который просто злой и любит причинять людям боль. Даже он сам, и продолжает улыбаться, продолжает притворяться, что ему всё нравится, что всё нормально, всё под контролем, что это именно то, что он хочет. И жестоким беспринципным манипулятором, готовым уничтожить всё, что не способен подчинить, он не стал внезапно, по щелчку пальцев. Что-то должно было подтолкнуть его к такому исходу — к пропасти, в которую он столь эффектно сиганул с гордо поднятой головой. Интересно, почему же никто не спросил, что не так с ним?.. Мм, наверное, потому что история уже выбрала себе героя. Яркого, с огнем в ясных голубых глазах, такого громкого, он всем расскажет, что есть правда, а где зло… Загвоздка в том, Томми, что пусть ты так считаешь, в действительности ты ничуть не лучше него. Может быть, не хуже, но уж точно не лучше. И ты легко можешь оказаться на его месте.       — Вовсе нет! Я не такой! Он обманывал людей, манипулировал ими, использовал их!..       — Мм, да только ли он, Томми? Представляешь, лжец, обманщик и манипулятор сидит на моём заборе, и ты называл его братом. Мм, и не ты ли назвал меня «клинком»? Соврал, глядя в глаза, использовал и отбросил прочь.       — Он украл все те вещи! Ты хоть знаешь, что он хотел сделать с ними?!       — Мм, если посчитать, сколько раз я заставал тебя за обшариванием своих сундуков, когда ты заявлялся без предупреждения и с потрясающей наглостью брал всё, что хотел… Ты забрал то, что имело ценность для меня, если помнишь.       — Он взорвал нашу страну!.. Дважды!       — Да уж, это было весело — и произошло не без причин. Для меня это была справедливость. Справедливое возмездие. Мм, Томми, а сколько раз ты сжигал или разрушал чужие дома просто потому что хотелось, а?.. только честно. Шутка сомнительного качества. Поправь меня, если ошибаюсь, но ведь именно из-за такой шутки он начал строить те дурацкие уродливые стены. А ты, упившись толикой превосходства, продолжил дразнить его, за что и поплатился в итоге. Он ведь поиздевался над тобой равно так же, как ты поиздевался над ним.       — Он убил столько людей и причинил столько боли!..       — О да, а ты такая невинная овечка, Томми, никого ни разу не тронул!.. — Техно хохочет в голос, прикрыв глаза ладонью. — Каждый в какой-то момент оказывается на месте того, кому причинили боль. Здесь не найти концов, кто бы не начал, это не математика, где плюс на минус в сумме дают ноль, и невиновных нет. Помнишь, как мы угрожали Фанди?.. помнишь, как ты пытался убить меня?.. помнишь, сколько жизней забрал сам?.. и прыгал от радости, так гордился этим, будто величайшим достижением!.. Видишь, Томми, ты ничем особым от него не отличаешься. Поменяй вас местами — мало что изменится. Разница лишь в том, что он проиграл, совершил ошибку, и каждая его ошибка стала твоей победой. Это твоя история, рассказанная тобой, победителем.       — Ты же против правительства, против контроля, а он собирался контролировать всех нас!..       — Хочешь спросить, почему я на его стороне?.. Мм, наверное, Томми, потому что на твоей стороне я уже был — и мне не понравилось, как меня использовали и предали. Опять. Сначала ты и твои друзья, потом ты единолично… я усвоил урок. Так что в этот раз разнообразия ради я побуду на его стороне — хотя бы просто потому, что не хочу быть на твоей. «Стыдишься ли ты поступков, которые делают тебя мерзавцем, Секстус?..»       — Это другое! Пусть я совершил много ошибок, сделал много плохого, но он!..       — Мм, что ж, тогда и он — тоже. А если я помог тебе, почему не могу помочь ему?.. теперь он со мной. Свобода выбора, Томми, помнишь? Нет хорошей или плохой стороны — есть только сделанный выбор и его последствия. И он не тиран. Он самонадеянный болван, каких свет не видывал. Помнишь, однажды я спросил тебя, желаешь ли ты власти… думаешь, ему она нужна?       — Черт подери, конечно!..       — Если бы он действительно желал власти — он бы короновал себя, Томми. Себя, а не кого-то другого, он объявил бы правителем себя. Как это сделал Уилбур. Он бы остался и боролся за своё место, как это делали ты и твои приятели. Он собрал бы вокруг себя людей, сыграв на чужих слабостях и желаниях, а не дистанцировался от них. Как это сделал твой дружок Биг Кью. Он бы уничтожил всё, что угрожает его авторитету. И он бы убил тебя, а не играл в эти глупые злодейские игры. Томми, с едой играют, когда не знают голода. Ну серьёзно, неужели не понимаешь?       — Что, блять, я должен в этом понять?!       — Такая рациональная и расчётливая личность, он всегда выбирал самый быстрый и максимально эффективный способ достижения цели. Даже если для этого необходимо превратить самого себя в пугало, в страшное чудовище, которым пугают непослушных детей… Цель оправдывает средства. Этот дурацкий вызов, требование, чтобы вы пришли к нему одни, построенная тюрьма, как специально, так удобно… так наиграно. Он ведь мог ничего не делать… мог оставить всё, как есть, в руинах… мог сбежать, заботясь лишь о себе… Но не поступил так. Вместо этого он позволил тебе победить. Пожертвовал собой, наступив гордости на горло.       — И зачем, по-твоему, это делать?!       Его голос звучит так отчаянно, словно вот-вот сорвется…       И Техно, которому надоело играть в недомолвки и пытаться заставить думать, рубит с плеча:       — Да чтобы у тебя, придурок, всё получилось. Томми, если ты думаешь, что у тебя вышло объединить всех исключительно потому, что ты так хорош, то ты ещё больший болван, чем он. Не можешь победить — объединяйся, простой принцип. Действенный. Если нет союзников — найди общего врага, простое правило. И он принял правила этой игры. С самого начала он нуждался в силе. Ему нужна была сила не для того, чтобы кем-то править — а чтобы устанавливать правила, ведь здесь полный бардак, что ни день, то новый конфликт, и никто никого не слушает. Поэтому вместо того чтобы продолжать упорно и напрасно бороться с тобой, создавая ещё больше хаоса и разрушений, он подыграл тебе, возведя на пьедестал. Ты стоишь на его спине, Тесей. Вот что произошло там. Ведь история хороша настолько, насколько хороши её злодеи. Он был таким. Стал таким. Для вас. Самым страшным кошмаром. Чтобы вы боялись, чтобы держались друг за друга, чтобы поддерживали и помогали друг другу, чтобы знали — там, за стенами из обсидиана, всё ещё жив монстр, которому хватит малейшего шанса, малейшей слабости, чтобы сожрать вас поодиночке, одного за другим. Ведь ты до сих пор его боишься, не так ли?.. даже в столь плачевном состоянии. Потому что знаешь в глубине души. Знаешь, что облажался. Скажи, если это не так, докажи мне, что я не прав — и я поверю. Поверю, даже если эта тщетная надежда — величайшее из зол.       Томми хочет ответить, у него даже есть для этого слова, и не все из них ругательные, может, найдется и пара вполне здравых аргументов, вот только… он слышит слабый стон со стороны постели, и его прошибает холодный пот. Это так неправильно, и чего он боится?.. но боится. В ужасе, будто под ногами развезлась пропасть, и уши закладывает от шума расходящихся вокруг воздушных потоков. Будто разбил чужой сервиз на миллион осколков — а на подносе оказался весь мир, едва балансирующий на грани в неумелых ещё, неосторожных и исполненных чистейшей страсти ладонях… И пока кто-то пытался собрать его по кусочкам, которые выскальзывали сквозь пальцы, сжимающиеся слишком сильно, беспощадно, в тщетной попытке удержать этот рассыпающийся на осколки мир, осколки, что в ответ оставляли зияющие раны, срезая плоть до костей своими ожесточившимися гранями, — стоял и кричал во всё горло: «Это не моя вина, я ничего не сделал, не смотрите так!».       Он ведь действительно это прокричал: «Да, я сделал много плохого… но он — ещё хуже!». Ткнул пальцем. И не услышал ни единого оправдания в ответ, как будто так должно было быть… словно так было задумано.       Какое-то время Техно сидит в тишине, почти не двигаясь, лишь глубоко и размеренно дыша. Но из дверного проема начинает тянуть холодным воздухом, и он встает, чтобы закрыть оставленную нараспашку дверь. Перед этим он выглядывает на крыльцо, быстро осматривается, убеждаясь, что рядом никого. У него хороший слух, и он прекрасно слышит, как Фил где-то за углом выговаривает своему великовозрастному сыну, слышит легкие беспокойные шаги Ранбу там же, неподалеку, коротко кивает Никки, которая прячет покрасневшие глаза, провожая взглядом быстро удаляющуюся сгорбленную спину Томми. И слышит, уже закрывая дверь, как вдали, в заснеженном поле, доносясь отголосками эха — раздается крик. Этот вопль запросто сорвет голос, раздерет голосовые связки. Так кричат только от сильных чувств, от глубокого потрясения, посылая всех и вся к чертям и себя самого туда же.       — Ты дьявол, Дрим, — говорит Техно все тем же спокойным голосом, плотно прикрывая дверь. — Заставить обливаться слезами и утопить в соплях, в сожалениях и жалости, и удушить чувством вины, как удавкой — это ещё постараться нужно. За это представление мы теперь точно в расчете. Я столько высокопарной чуши никогда в жизни не изрекал!       В тишине слышится едва различимый смешок.       — Как ты вообще довёл себя до такого состояния так быстро?       — Ну… ты точно хочешь знать?.. — хотя он шевелит губами, его почти не слышно. Слишком слаб, и Техно скорее угадывает, чем слышит, что он говорит. Смотрит сквозь полуприкрытые веки на его бледное осунувшееся лицо, благо Фил устроил его на подушке попышнее, и этого достаточно, чтобы понимать и вести разговор.       — Ты просто псих. А если бы я не успел? Если бы я опоздал, если бы задержался хоть на день? Ты бы умер.       — Ты сказал, что всё будет в порядке. Просил довериться. Я именно это и сделал.       Доверился целиком и полностью, может быть, впервые в жизни, и пошёл ва-банк. Пан или пропал, всё или ничего. Он не признал бы этого, но очевидно, что в тот момент его устроил бы любой вариант, и он был готов уйти… однако сорвал джек-пот. Удачливый чёрт, пусть ему совершенно не везёт в азартных играх, ставки со смертью — вот его игра.       Это можно сравнить с ударом под дых, вышибающим весь воздух из легких. И землю из-под ног. Потому что испытанное потрясение засядет в разуме и в сердцах подобно ядовитым осколкам. Ведь каждый, кто хоть раз вслух или про себя говорил, что хорошо, что это чудовище в тюрьме и что получило по заслугам, не сможет забыть увиденное или перестать об этом думать. О том, можно ли считать себя хорошим человеком, сотворив с кем-то такое?.. Это не страшно, если можешь умереть и возродиться в безопасном месте — страшно, когда такового нет, и даже прекратить этот ад нет возможности. Он предстал перед ними в образе мученика, жалкий и немощный, истерзанный ради чьей-то односторонней правды, а после вызволенный из заточения разъяренным несправедливостью воином, жаждущим мести, и это… это так неправильно! На это невозможно взирать сквозь пальцы, безразлично и отстраненно, словно не имеешь к тому никакого отношения и не согласился с этим решением, невозможно не ощутить хотя бы толики жалости… вины за то, что не знал истинного положения вещей — и радовался, ведь что бы ним с не происходило, он определенно это заслужил… ведь ужасные вещи случаются только с ужасными людьми… ведь злодеев не спасают в последний момент.       Подойдя к кровати, Техно подмышки приподнимает его, подтаскивая выше и усаживая на постели, укладывает подушки под спиной, чтобы не завалился на бок. После — подсовывает в руки миску с супом.       — Давай. Извини уж, с ложечки кормить не буду.       Тонкие, исхудавшие и покрытые шрамами пальцы едва способны удержать полную миску. Его руки дрожат от напряжения, и миска клонится на бок, содержимое почти выплескивается на постель. Техно, недовольно вдохнув, поддерживает рукой противоположный край, помогая поднести ко рту. Так точно не упадет.       Он так быстро восстанавливается, что это ненормально. Оживает буквально на глазах. Уже в сознании, хотя пару часов назад дышал с большим трудом. Раны, стараниями Никки покрытые белоснежными повязками, по цвету не сильно отличающимися от его кожи — уже заживают, это заметно. И дело тут не только в зельях, хотя Фил истратил на него столько, что он должен быть сыт ими. Его взгляд уже ясный, трезвый, без мутной пелены боли и слабости, без того безумного блеска… кажется, это и правда были лишь отсветы лавы, и ничего более. Словно бы он оставил в той камере вместе с болью и голосом и всё, что когда-либо угнетало и сдерживало его. Абсолютно свободный — и в то же время совершенно пустой, это связано так крепко, словно стороны одной медали.       И это плохо, ведь это значит, что он — выгорел. Это значит, что он пришел туда, где месть становится смыслом жизни. А когда месть становится смыслом жизни — она заканчивается вместе с ней.       — Ты вообще человек? — с досадой ворчит Техно, помогая ему сделать первый обжигающий глоток.       — Хороший вопрос, — Дрим сдавленно кашляет. В его щуплой груди что-то тихо бурчит, как будто суп недоволен своим новым вместилищем и хочет выбраться наружу. Он прижимает руку ко рту, борясь с рвотными позывами, шумно и глубоко вдыхает, пробуя расправить плечи. Это больно. Он отвык стоять с поднятой головой. — Когда узнаю, скажу.       — Лучше скажи, ты успокоишься, только окончательно сломав этого глупого ребёнка? Почему просто не оставил его в покое? Он преотлично зароет себя и без посторонней помощи.       — Что, если хочу сделать это сам?       Техно страдальчески вздыхает, опустив голову. Людям так нравится наступать на одни и те же грабли, раз за разом, в надежде на иной результат, словно это какой-то аттракцион. Наверное, это единственная разница, которую он между ними видел: умение учитывать ошибки и учиться на них, но сейчас Техно почти готов взять свои слова назад.       — Ты уже убил его. Смерть должна закрывать счета.       — Чтобы она могла… чтобы смерть имела такое свойство — она должна быть вечной. А жизнь — единственной.       — Вовсе нет. Это всего лишь вопрос выбора.       — Вновь будешь защищать его?       — Не знаю, не думал, не люблю планировать так далеко наперед. Слушай, я не собираюсь осуждать, это твое решение. Спорят в поисках истины, а здесь её нет. И я никогда не утверждал, что я хороший парень, защищать сивых и убогих не моя работа…       — Но?..       — Но это глупо. Зачем тогда ты вернул его?.. И зачем вернул Уилбура? Надоело быть пугалом и посмешищем, что не выполняет собственные угрозы?.. или он просто так тебя достал, что ты потерял контроль?       — Ну, причин много… хотя главная, пожалуй, в том, что мне было интересно. Интересно, насколько это трудно — стать богом?..       — Боги не выглядят настолько жалко, Дрим, — Техно раздраженно цыкает, прекрасно понимая, что это не ответ — это уход от ответа, и правды из этого упрямца не выковырять даже парочкой зубодробительных инструментов. Самонадеянный дурак. Ухмыльнувшись, Техно мстительно добавляет к своим словам: — А вот поджаренные солнцем азартные авантюристы — вполне.       — Мои крылья сделаны не из воска.       — Хммм, без обид, но… у тебя их нет вообще.       Дрим усмехается распухшим и покрасневшим уголком рта, устало прикрывая глаза. Это так раздражает, слабость и неспособность даже разговор поддержать на равных, силы очень быстро уходят. Техно, думая, что спор окончен, встает с постели.       — Ты знаешь… видел здание Суда? Одна из первых построек.       — Допустим. И что?       — Там четыре рычага, по одному на каждого, что может и должен выносить решение. Лишь когда все опущены и вина доказана, совершается казнь. Угадай, что произошло?       — Мм, дай-ка подумать… кое-кто решил за всех? — саркастично замечает Техно.       — У меня не было права… так они сказали. Что это извращает саму идею правосудия. У меня не было права?!.. а у кого оно тогда есть, черт возьми?! Кто ещё взял бы на себя эту ответственность?!.. Останавливать всякий раз, когда эти идиоты вознамерятся поубивать друг друга к чертям!.. У кого ещё нашлась бы такая сила, у бога?! О, держу пари, они бы и на него наплевали, а потом прикончили, чтобы не мешался! И нет, я не собирался такое терпеть! Они должны были это усвоить раз и навсегда!.. — Дрим говорит так же тихо, не в силах повысить голос, но его голос так дрожит, что нет сомнений: если бы он мог — он бы кричал, захлебываясь обидой. Ведь это обидно, когда раз за разом не получаешь желаемое, не можешь воплотить то, что представлял и как представлял, не хватает сил ни убедить, ни заставить, ни подавить, и это так злит, что ещё больше сил требуется, чтобы отпустить или простить…       Только вот он не может больше кричать, и это помогает ему успокоиться. Гнев давно остыл, осталась лишь ненависть и унижение множество раз попранного человека. Собственное бессилие и беспомощность он прочувствовал сполна, и они изрядно потрепали его гордость — но не сломили. Просто ему уже не хотелось ничего менять, что-то кому-то доказывать, оправдывать и оправдываться, защищать или за что-то бороться — хотелось лишь снести всё до основания… абсолютно всё. Безжалостно, решительно, в едином яростном и безумном порыве. Тоже своего рода форма власти и обладания, всего лишь возведенная в Абсолют. Если не мне — то никому, так это звучит. Довольно отчаянно и безнадежно, если подумать. Как в глухом тупике.       — Знаешь, зачем это здание вообще было построено?       — Чтобы разрешать конфликты?       — В целом, примерно так… Просто… когда есть только одна нация, конфликт двух человек — это просто конфликт двух человек. Но когда их несколько… когда люди объединяются в отдельные фракции, конфликт двух человек превращается в конфликт интересов сторон, и это… это в конечном итоге перерастает в войну. Если бы они не начали присваивать земли себе, этого бы никогда не произошло. Они не должны были заявлять права на территорию. Плевать на постройки, вещи, это с самого начала было невозможным… что угодно — кроме территорий… они никогда не будут и не должны принадлежать кому-то.       — Кроме тебя?       — Эта земля изначально была моей!.. И я уступил её — для всех!.. Или что, ты считаешь, что это нормально и позволил бы своим питомцам объявить твой подвал своей собственностью и засрать его дальше некуда?!       — Как мило. Это ты начал войну, которая все изменила,— напоминает Техно, вновь присаживаясь на край постели и держа наготове пустую миску. Ну, вдруг суп всё же решит вернуться назад. — Или это тоже ложь?       Его трясет от спертого кашля, крепкого, до слез в уголках глаз, губы дрожат, складываясь в кривую улыбку, а забинтованные пальцы из последних сил стискивают плед. Если он признает это, признает свою неправоту и вину за всё, что сотворил — то просто обесценит каждый свой выбор, лишит значимости и сделает бессмысленным, а его эго этого не выдержит. Первая искра безумия, которая взорвет всё, что скопилось внутри. Он через многих перешагнул, многим и многими пожертвовал, растоптал и бросил, и не потому что был вынужден — он поступал сознательно, по собственной воле. Может, это сделало его мерзавцем, злодеем в чужих глазах. Может, он сам так не считал. Может, он был готов такую цену платить. Но именно поэтому ему необходимо продолжать держаться за свою правду, ведь иначе — его просто не станет.       — Я её объявил. Повернул рычаг. Вот что произошло. И мы упали. Ниже некуда, до самых скальных пород, просто вдребезги… я ошибся, сделал неправильный ход. Просто… осознал это слишком поздно… когда мы уже летели вниз. Как сорвавшаяся вагонетка… по наклонной.       — Что ж, тогда тебе остался лишь один путь, Дрим. Со дна всегда лишь один путь — наверх.       — Да, просто… я немного устал. Быть ответственным… виноватым. Быть тем, из-за кого объединяются… быть причиной… стоять там, впереди… это сложно. И больно.       — Ты ведь не обязан.       Техно треплет волосы за ухом, задумчиво касается отрубленного кончика.       — Слушай, это ведь не то, что «только я могу делать это, и поэтому у меня нет выбора». Неправда, выбор есть всегда.       — Сражаться или просто уйти? На пенсию? — Дрим скептически кривит бровь.       — Эй, отступление не равно поражению. И потом, ты правда думаешь, что если жертвуешь всем ради победы, то правда победил? На кой чёрт такая победа? Если ты даже с теми, кого считал друзьями, не способен больше говорить напрямую, чтобы они не превратили твою лживую физиономию в кровавую кашу? Опять ведь решил за всех, мм… кого ты пытаешься обмануть на этот раз, себя?       — А я и не ждал благодарности!.. И это не так должно было закончиться, ты знаешь, почему всё пошло наперекосяк…       — Конечно, знаю, именно мне пришлось с этим разбираться. Мм, не проканал твой великий замысел, да? Кто бы мог подумать, не всё в этой жизни можно предусмотреть и проконтролировать, просчитать все ходы наперед, как в шахматах. Да и люди не фигуры, иногда они ходят сами по себе. Ты в очередной раз феерично лопухнулся, Дрим, и всё на том же. Не надоело ещё, мм? Просто подумай об этом. Я легко могу всё устроить, просто скажу, что ты умер, будет даже не удивительно, после такого представления. Просто не вмешивайся, а уж весть разнесется, её есть, кому понести в мир. О мертвых же либо хорошо, либо ничего. Представь только, какая веселуха начнется, когда они осознают, в каком дерьме оказались!..       — Хах, как заманчиво… с чего вдруг такое снисхождение? Мы ведь в расчете, сам сказал.       — Ну, допустим, я просто не хочу тебя убивать. Дешевле будет попытаться переубедить сейчас. Веришь-нет, но я довольно хорош в этом!..       — И скольких тебе удалось остановить своими пылкими речами, а не арбалетом и иссушителями?       — О, да пошел ты!..       —…я подумаю.       — Хээ?..       — Я сказал, что подумаю. Над твоим предложением. Позже. Сейчас у меня правда нет на это сил, я так устал… это настолько жалко, что даже смешно. Техно, если я закрою глаза, я ведь?..       — Ты проснешься здесь. И я снова принесу тебе чертов суп. Или что-нибудь посущественнее, если перестанет тошнить. И я убью любого, кто подойдет к этой комнате без моего ведома. Здесь безопасно, по крайней мере, пока. Обещаю. А ты знаешь, я никогда не нарушаю своих обещаний.       Он тихо смеется и с глубоким вдохом закрывает саднящие от яркого света глаза. А Техно, как последний идиот, сидит у его постели ещё несколько часов, периодически поднося руку к его лицу и проверяя дыхание, щупая пульс. Просто чтобы знать наверняка. Это успокаивает. Потому что такое пугающее, неправильное чувство точит изнутри, будто бы стоит этому болвану закрыть глаза — и врать не придется.