Тишина чужих ночей

PoV Селена       Тусклый лунный свет пробивался сквозь плотные шторы, ветки старого ясеня жалобно скреблись в окно. Тишина. Селена не могла заснуть, сколько бы не ворочалась. Человек привыкает ко всему, если это происходит в его жизни с завидной частотой. Она могла привыкнуть к странностям, могла привыкнуть к теням и призракам, к жутковатым скрипам половиц старого особняка, и даже к постоянным смертям, на которые в Тотспеле никто не обращал внимания и не поднимал шум. Но вот к тишине после жизни в мегаполисе, где тихо за окном не бывает никогда, привыкнуть сложнее.       Она парализует, заставляет насторожиться, ожидать чего-то плохого, а ещё навевает размышления. Оставив попытки погрузиться в сон, Селена обреченно уставилась в окно, ветки напоминали исполинские когти демона, что стучал в стекло, желая, чтобы его впустили.       «Даже дерево стремится завладеть моей душой», — закатила глаза Селена. Днём оно не выглядело так зловеще, но в темноте все кошки серы, а воображение до предела обострено. Селена вздохнула. Пережитый день пролетал перед глазами калейдоскопом.       Она больше узнала о Лилит, но вместе с тем запуталась ещё сильнее.       Лилит. Брошенная девочка, которой никто не верил, которую считали обузой и гнобили просто за то, что она осталась без семьи. Только ли за это? Селена видела то немногое, могла понять, почему Лилит так боятся в городе. За манеру приспосабливаться к окружению. Если общество против тебя, если ты изгой, то нет смысла доказывать обратное. Всё равно не поверят, сочтут лгуньей и начнут презирать ещё больше.       Не люди придумывают себе маски, их рисует окружение. Сперва ты работаешь на репутацию, а потом она на тебя, и горе тем, кто облажался в раннем детстве, благодаря каким-то независящим от них обстоятельствам. Общество жестоко даже к детям, и оно сожрет в случае чрезмерной уникальности.       Селена нередко считала современный социум сборищем дикарей, равнодушных к чужим проблемам. Что уж говорить о середине 19-го века, где дела обстояли ещё хуже. Где каждый готов был закидать грязью ближнего, несмотря на то, что сам погряз в ней по уши.       Жозефина из зависти и ревности к Лиаму обвинила Лилит в воровстве, парень, которого Лилит любила и с которым хотела сбежать к лучшей жизни, едва не продал её в бордель. Но ей не верили, её слезам не внимали, и она стала той, какой её и видели.       «Буллинг в эпоху Наташи Ростовой», — усмехнулась Селена, хоть и ей было далеко не до смеха. Она не понаслышке знала, что такое с детства быть белой вороной, что такое в один момент лишиться всего и всех, кто был тебе дорог, и остаться один на один с враждебным миром.       Она вздохнула, снова покрутившись на кровати.       «Но, если я — это Лилит, то как она смогла показать мне своё прошлое? Я заняла её тело, превратив её в призрак? Или она где-то внутри меня, просто не контролирует ситуацию, как показывали в фильмах про одержимость? Или же мы и вовсе поменялись местами, а она теперь преспокойно разгуливает по 21-му веку в моём теле?». Последняя мысль и вовсе лишила покоя.       — Нет! Бред! Я, скорее, поверю в перерождения, чем в подобное.       Но Селене казалось, что и перерождениями тут не пахло. В городе происходит что-то другое… иначе почему судьбы местных обитателей так сильно схожи с их действительными жизнями? Да и карма не работает коллективно. Будь здешний Роб и тот, что вломился к Селене в офис — разными людьми, проживающими свои отрезки времени в разные эпохи, разве бы он мог вспомнить их встречу в настоящем? Уловить этот отголосок будущего, пусть и где-то на подсознательном уровне? Селене хотелось верить, что нет. Что это тот же самый знакомый ей Роб, просто без памяти о себе. То же самое касалось и Мэри. Жозефину Селена встретила на ярмарке, но ничего о ней не знала, а Лиам… что-то ёкнуло в груди, отдаваясь теплотой при мысли о нём.       Лилит повезло больше, чем Селене. У неё был тот, кто знал её настоящую, кто любил и ценил её со всей вздорностью, недостатками и надетыми на лицо масками. Кто видел насквозь её душу и принимал её.       С ним она могла быть любой: слабой, плачущей, хохочущей, могла доверить ему каждую свою мысль, пусть и самую сумасбродную. Могла быть собой. Это дорогого стоило, во все чёртовы времена. То, каким светлым и благородным он был, как тепло и искренне относился к Селене, как боялся переступить порог её спальни, словно в этом было нечто предосудительное, с каким трепетом касался её, будто боялся поранить.       Селена не знала, как относилась к Лиаму Лилит. Воспринимала ли она его, как брата, смеялась ли над его чувствами или отвечала на них взаимностью, но лишь платонически? Оставалось лишь гадать… Селена знала, что у Лилит было с Бертом, в каких отношениях Лилит была с Мэри, но вот Лиам оставался тайной за семью печатями.       Открытый, но в то же время загадочный. Чуткий, но вместе с тем и холодный. Он напоминал лирического героя классических произведений, принца из сказок, кого-то, не способного существовать в том жестоком мире, который взрастил Селену. Но со своей трагедией, с неутолимой болью, грузом повисшей на душе, с возвышенной печалью в синих глазах. Или они и вовсе сиреневые? Селена смотрела столько раз, но сейчас не могла вспомнить.       «Почему он не говорил ни разу о своей потере? Не хочет ворошить пепел пролитых слёз?». Селена поднялась с кровати и накинула халат. Пойти к нему сейчас означало подвергнуть их угрозе разоблачения перед Жозефиной, хотя и Селена не планировала ничего запретного. Просто хотелось поговорить, воспользоваться своим условным правом на тёплое надёжное плечо рядом, которое она позаимствовала у Лилит.       Странный, почти безумный порыв слабости, о котором Селена пожалеет утром. Но ночь на то и дана, чтобы совершать глупости, вырвавшись из-под надзора рассудка. Она на цыпочках прокралась к двери и выглянула в коридор. Никого, даже свечи почти полностью оплавились на стенах.       — Который час? — задалась Селена, — скверная идея.       Чьи-то тихие шаги заставили её замереть, припав к стене в испуге.       «Черт, опять призраки?», — подумала она, скептично выгнув бровь и почему-то нисколько не удивившись. Начала всматриваться во тьму коридора.       «Если долго смотреть в бездну, можно увидеть, что и бездна смотрит на тебя».       Шаги всё приближались, половицы скрипели под ними. И вскоре мрак породил силуэт. Селена едва не вскрикнула, но зажала рот обеими ладонями, и чуть не расхохоталась, узнав в призраке Лиама.       Он шёл с одинокой свечой в руке, что тускло освещала задумчивое вытянутое лицо. Но замер, увидев Селену на пороге комнаты.       — Лилит? — тихий, глубокий и низкий голос выразил удивление, но вместе с тем и долю чего-то ещё, неуловимо промелькнувшего и во взгляде.       «О чем он думает?», — задалась Селена, ощутив смутное беспокойство.       — Ты… куда? — спросил он осторожно, словно вопрос этот слишком волновал, но в то же время Лиам считал себя не в праве озвучивать его.       «Черт! Подумал, что я ходила к кому-то?».       Селена помнила, как ревностно Лиам сжал вилку во время их первого ужина, стоило Селене взглянуть на Роба, помнила его печаль, стоило в гостиной отеля появиться Берту, что уж говорить о том нелепом случае, когда Жозефина словила Селену в покоях их гостя. Давно пора бы выучить, что тут женщина не может просто так от скуки сидеть на территории мужчины и наоборот. А если их застанут, то непременно решат, что между ними… порочная связь.       Селена закатила глаза, мысленно чертыхнувшись. Ответить, что пошла воды попить, прозвучит не очень убедительно. Но кто знает, как Лиам отреагирует на истинную причину того, почему она в столь поздний час покинула постель. Селене не хотелось смущать его, не хотелось давать ложные надежды, не хотелось привязываться…       Этот мир и этот город для неё чужой и враждебный, пусть Лиам и является единственным ярким пятном света в этом густом и вязком болоте мрака. Селена жалела, что они не встречались в её реальном мире, жалела и жаждала этого.       — Я… мне не спится, захотела выйти в сад, подышать, — выдала Селена невозмутимо, неосознанно прикусив губу. Мужчина странно посмотрел на неё, а после улыбнулся. Как всегда тепло и мягко, глаза его засияли болезненной нежностью в темноте, что Селена ощутила дикое волнение и ещё большее смятение.       — Ты всегда любила так делать, — ответил он, — ночь всегда манила тебя выйти из дома…       — Ночью… спокойнее, — растерявшись, ответила Селена и смутилась собственным мыслям.       «Ночью хочется сбросить с себя все маски и отдаться на волю чувств». Хоть ей и не было это свойственно. Или… она просто запрещала себе? Но чем же тогда обоснован этот глупый порыв пойти к Лиаму? Что бы она сказала, появившись на его пороге? О чем бы они говорили? Что бы ощущали, находясь наедине? Селена понимала, что не хочет иметь в этом мире ни одной связывающей ниточки, ещё не хватало тосковать по Тотспелу, если ей всё же удастся вернуться домой. Но и глобальное одиночество сводило с ума. Она не могла поступить с Лиамом плохо, разбить на осколки его душу, да и не планировала ничего такого. Просто…       — На самом деле я шла к тебе, — призналась Селена, взглянув в глаза парню с упрямым вызовом. Он смутился, изумился, но в глубине зрачков вспыхнула запретная радость, даже ликование от её признания, от её порыва, от её… откровенности. Селена вновь ощутила себя нагой под его взглядом. Не телом, а душой.       — Ты хотела о чем-то поговорить? — спросил Лиам тихо, почти шепотом, оглянувшись на пустой коридор, словно их могли подслушать.       «А может так и было. Эта старая грымза Жозефина вообще спит? Или только бесконечно молится?».       — Да… я… мне было одиноко.       Лиам сделал шаг к ней, но остановился в нерешительности. Селена снова мысленно чертыхнулась, раздумывая, правильно ли он её понял. Но отступать было некуда. Она сделала шаг назад, в темноту своей спальни и неловко позвала его следом.       — Давай поговорим у меня?       Лиам замер на пороге, словно вампир, не способный войти в жилище без приглашения, хоть оно и прозвучало. Его лицо отразило муки совести и вместе с тем желание.       — Лилит, ты же знаешь, что мне нельзя находиться в твоих покоях. Да ещё и ночью. Если Жозефина узнает, она… у тебя могут быть неприятности, а я этого не хочу.       — Там, откуда я пришла, мужчины могут находиться в комнате девушки, и это совершенно ничего не значит, — сказала Селена, потупившись. POV Лиам       «Моя дорогая Лилит, зачем ты зазываешь меня в свои сети, словно коварная жрица ночи? Играешь, отталкиваешь холодным безразличием и чужим оценивающим взглядом, чтобы потом вновь стать мягкой и привычной. Такой, какой тебя знаю я. И только я. Мне хочется верить, что ни Берт, ни Мэри, ни кто-либо ещё не видели твою душу вывернутой наизнанку, какой её видел я».       Лиам грустно улыбнулся, влекомый этой непредсказуемой девушкой в тёмный и губительный омут её покоев. Она смущалась, говорила странные вещи про выдуманный ею другой мир (выдуман ли он?), и Лиам поддался на её уловки, хоть и противился тому.       Что подумает Жозефина, если застанет его, выходящим в поздний час из спальни её служанки? Будет скандал. Очередной. Сестрица сжигаема ревностью, она слишком оберегает, хочет быть ближе, но ближе нельзя. Недопустимо. Не обществом, но сердцем Лиама.       Стоило ему войти, Лилит закрыла дверь за его спиной. В комнате пахло её духами, ею. Лиам опустил взор в пол, чувствуя смущение мальчишки. Того мальчишки, который много лет назад впервые признался себе в чувствах к названной младшей сестрёнке, какой считал Лилит всю жизнь. Те чувства не были братскими, мечты его были постыдны и неприемлемы, но жили. Жили под кожей, сколько бы Лиам не пытался их умертвить.       Лилит была так близко, но такая недосягаемая. Неприступная. Тёплая в улыбках и доверии, но холодная в проявлениях привязанности. Она сейчас ещё холоднее. Стена между ними почти осязаема. Но она смотрит иначе. Её взгляд впервые за много лет греет Лиаму душу. Она не видит в нём брата… глядит, словно на чужого, и это разбивает ему сердце раз за разом, но вместе с тем…       Вместе с тем взгляд новой Лилит источает пристальный интерес. Настороженный, подозрительный, но живой. Лиам замечал, как она смотрит на него по-новому, как наблюдает за ним, следит за его руками, за каждым движением пальцев, опускает взгляд на губы, словно тоже ощущает это стыдливое притяжение. Не как к брату или другу, а как… к мужчине.       Сердце отдавалось трепетом на эту мысль, как тогда, когда он посмел коснуться её губ, испуганный тем, что чуть не потерял её навсегда. Кроткий, целомудренный поцелуй, но и его хватило, чтобы Лиам корил себя всю ночь напролёт.       Как он мог? Он едва не разрушил хрупкий мост их былой близости своим внезапным порывом и желанием пересечь черту. Но вместе с тем… Лилит не отшатнулась, не накричала, не ударила… не отвергла.       А теперь позвала сама. Он прошёл к окну её спальни, стараясь не смотреть на расправленную постель, освещенную лунным серебром. Щеки пылали от стыда, незаметные в темноте. Лиам заламывал пальцы, наблюдая, как Лилит зажигает свечи, как садится в кресло напротив него, как улыбается странной чужой улыбкой, за которой угадывается неловкость.       — Прости, что так заманила тебя, — говорит она спокойно и задумчиво, и это проявление слабости, искренности, подкупает его, — я хотела ещё услышать что-нибудь о… — она осеклась, словно припомнив, как сама выстроила начавшую таять стену заново во время чаепития, — моей прошлой жизни. О нашем детстве, о наших шалостях… хочу снова пережить всё это.       Лиам шагнул к ней, присел на корточки рядом с её коленями и накрыл сложённые на них девичьи ладони своими, доверчиво заглядывая в её глаза.       — Я расскажу тебе всё, что ты пожелаешь, дорогая Лилит.       И он рассказал. О том, как они подрисовали усы монахине в газете у дедушки, и как он раскрыл их лишь по остаткам угля на пальцах, как гуляли в лесу, слушая птиц, как росли, как переживали потери.       Голос Лиама дрогнул от воспоминаний, и Лилит, словно желая поддержать, опустилась с кресла на пол и положила голову на его плечо. Он кашлянул, сглатывая внезапную хрипотцу голоса, стоило ей оказаться так близко, вдохнул пьянящий запах её волос и продолжил.       Говорил о том, как они взрослели, как Лилит стала всё больше сближаться с Бертом, а затем с тем оборванцем Дугласом. Лилит подняла голову, она напряглась, Лиам это ощущал, как ощущал и её пристальный взгляд, упавший на его профиль. Он понял, что увлёкся, и виновато опустил глаза.       — Прости, это не моё дело. Я не должен был…       — Дуглас был той ещё свиньей, — фыркнула Лилит с презрением, — хорошо, что я его не помню. А Берт…       Лиам затаил дыхание, желая услышать вердикт и в то же время страшась его. Многих женщин влекло к Берту, он умел им нравиться, был обаятелен и хорош собой. И только Лилит смогла по-настоящему привлечь его внимание. За это Лиам почти что его ненавидел.       — Берт… не вызывает во мне ровно ничего, — призналась Лилит, пожав плечами и сморщив носик, — он милый, но вместе с тем… мне не верится, что я могла бы завести интрижку с таким парнем.       Впервые Лиам видел её такой… свободной в подобных речах. То, как просто и невозмутимо произнесла она своё мнение по поводу Берта, заставило Лиама в самом деле поверить, что память оставила её, что это всё не очередная игра, как думает Жозефина, что перед ним действительно обновлённая Лилит. Он повернул голову, замечая, как сверкнули в сумраке её огромные глаза. Она была так близко, как запретно близко. Лиам вздохнул, пытаясь осадить себя, пытаясь отстраниться, иначе беды не миновать. Её близость лишала рассудка. Лилит смотрела так, словно в чём-то сомневалась, а он всё на свете бы отдал, лишь бы сейчас прочесть её мысли. Лишь бы она доверила ему и их.       — А мы, Лиам? — спросила она тихо и сконфуженно. Живот свело волнением от её вопроса.       — Что мы, Лилит?       — Нет, ничего, не знаю, что на меня нашло, — она замялась, тоже смутившись, и попыталась отодвинуться, но он внезапно снова накрыл её сжатую в кулак руку своей, вынудив остаться на месте. Лиам поднёс её пальцы к своим губам и осторожно поцеловал. Нежно, бережно. И прошептал, обдавая холодную кожу своим горячим дыханием.       — Мы никогда не переходили черту. Ты… видела во мне только брата, а я… — голос оборвался на полуслове, Лиам поджал губы, ощущая болезненный укол совести.       Отпустил её ладони, закрыл глаза, за мгновение до того, как ощутить миниатюрные прохладные руки Лилит на своих щеках.       — Что, ты? — спросила она осторожно, придвинувшись ещё ближе. Лиам сглотнул и тихо, едва слышно выдохнул: — Не смел.       Сон. Лиам не мог представить даже в желанном сне, что Лилит сама потянется к нему. Порывисто, несдержанно. Сорвёт поцелуй с его губ, подобно бутону розы, так небрежно и нежно, а потом отстранится, посмотрит с этой чужой наглой ухмылкой, так полюбившейся ему, и прильнёт снова. Губы мягкие, пухлые, горячие, они так близко, но так запретны. Он отстранился из последних сил, зажмурившись, ощущая её вкус на устах. Так долго мечтал об этом моменте, но сейчас она так далека.       Она не его Лилит, она смотрит, словно на чужого… а может, это и к лучшему? Лилит, должно быть, восприняла его смущение, как отказ. Опустила голову и сказала:        — Если я сейчас совершила ошибку, я её признаю, и мы больше не вернёмся к этому вопросу.       «Никогда», — звучало в её голосе, словно сталь звенела о сталь. Она красива, но под кожей таится железо, уникальный сплав искусного кузнеца, который не согнуть и не сломить. Если дала слово — сдержит. Лиам в этом не сомневался. И сейчас Лилит ясно дала понять, что не повторит своей попытки стать для него ближе, чем была когда-либо, несмотря на всё ещё ощутимую стену между ними. Сердце Лиама сжалось от боли, но сладкой, возвышенной, полной тоски, горечи, а вместе с тем и радости. Стена холода, разделяющая их, смогла открыть новые грани, до которых в её отсутствии было не достучаться. PoV Селена       Что на неё нашло? Она клялась себе не привязываться ни к чему и ни к кому в этом дурдоме, куда её определил Таролог. Но Лиам… никто в целом свете так не заботился о Селене, так не оберегал её, не сдувал с неё каждую пылинку. В груди зарождалась ревность… к Лилит, за то, что та имела такого мужчину рядом, хоть и, судя по всему, не ценила этого.       И злость на себя за то, что теряла контроль, когда он находился рядом. Яростную и опасную львицу можно укротить только лаской и заботой, и тогда она станет урчать, словно домашняя кошка. Это и происходило с Селеной, несмотря на всевозможные протесты. Его улыбка пробивала все выстроенные преграды невозмутимости, пронзая в самое сердце ядовитой стрелой.       Селена чувствовала себя идиоткой. И зачем она только полезла с этим поцелуем? Могла же оставить, как есть. Не лезть, не давать ложных надежд, но…       Она хотела встать с пола, но Лиам не отпустил. Сжал её руку крепко, но бережно, потянул на себя так, что она едва не упала, заключил лицо в плен худых аристократических ладоней и заглянул в глаза. Так, как мог и умел только он, топя своей нежностью многолетний лёд её души.       Его губы нашли её. Дыхание слилось воедино. Трепетный искренний поцелуй, полный благодарности и радости. Без пошлости, без звериной страсти, без доли нахальства…       Лиам осторожно целовал её лицо, щёки, губы, нос и лоб, гладил по волосам и плечам. А Селена… таяла. Чёрт возьми, сгорала от вспыхнувшего в теле возбуждения, хоть и корила себя за то, что не способна испытывать нечто возвышенное и духовное. Тело жило жизнью первобытных инстинктов. Её пальцы пробрались в светлые волосы юноши, сжимая их, пропуская меж фалангами, словно морские волны. Она подвинулась ближе, перехватывая власть в собственные руки. Провела кончиком языка по приоткрытым пухлым губам. Лиам пораженно вздохнул, но не отстранился. Закрыл глаза, доверяясь ей, хоть и было видно, что он впервые испытывает подобные ощущения. Его сердце заколотилось так быстро, а дыхание стало частым.       «Если он девственник, а я его испорчу, а потом исчезну, Жозефина меня из-под земли достанет…» — пронеслось в голове у Селены, но мысль о чистоте Лиама лишь сильнее распалила её. Она медленно, неторопливо изучала языком его рот, раздвигая губы, проникая внутрь, требуя ответа. Лиам, хоть и растерялся, но пытался повторить её движения, лаская языком её язык, ловя губами её губы. Селена встала на колени, не отпуская его, впиваясь в него, вылизывая его приоткрытый, чувственный, желанный рот. Сильнее. Глубже. Развязнее. Вздохи юноши становились её наградой.       — Лилит… — шептал он отчаянно. Прекрасное лицо сморщилось в гримасе муки. Он отвечал порывисто, с болью, но противился, словно желал прекратить, но в то же время не находил в себе сил оторваться от неё. Селена завладела его душой, её ловкие пальцы прошлись по острым худым скулам, спустились к шее, чуть царапая тонкую бледную кожу. Его кадык дёрнулся. Руки несмело опустились на её плечи. Селена углубила поцелуй, вторгаясь в него. Яростнее, нетерпеливее. Она прижалась грудью к его груди, желая ощутить тепло его тела. Горячего, стройного.       Лиам источал жар сквозь одежду, и её нестерпимо хотелось снять, сбросить с себя, позволить распалённой коже почувствовать желанный контраст с холодным воздухом покоев, иначе она просто сгорит. Селена теряла рассудок, кусала его губы. Грубо, несдержанно. Отрывалась, чтобы взглянуть затуманенными желанием глазами на его закрытые бледные веки с узенькими паутинками сосудов. Длинные белые ресницы юноши дрожали.       «Останови меня, иначе я за себя не ручаюсь!», — почти в отчаяньи мысленно взмолилась Селена. Воображение рисовало перед глазами развратные образы. Она могла бы толкнуть его на пол и оседлать, словно жеребца. Покорного, белоснежного и грациозного. Хотела провести губами по его телу, лаская пальцами каждую впадинку, обводя рёбра, спускаясь к животу. Нежно, чувственно. Она жаждала взглянуть в его лицо, каким оно станет, когда её пальцы коснутся его члена. Сперва сквозь ткань брюк, а после проберутся под них, сомкнутся на обнаженной плоти, примутся ласкать её. Медленно. Неторопливо. Она без труда угадает, как ему нравится больше, и непременно воспользуется этим. Потом сорвёт халат со своего разгоряченного тела, представ перед Лиамом во всей красе. Возьмёт его ладони, прижмёт к своей горячей обнаженной груди, заставит сжать её пальцами до сладкой боли, до вспышек блаженства. Вновь потрется об него, глотая стоны, срывающиеся с губ, и толкнётся, насаживаясь на горячую мужскую плоть, делая их единым целым. Ох, как же ей не терпелось почувствовать его в себе…       Селена сжала бёдра из-за болезненной тяжести внизу живота. Желание пульсировало, её лоно источало вязкий сок, что тёк по внутренней стороне бёдер, наполняя спальню её особым ароматом.       Как же давно она не была с мужчиной! Слишком давно, чтобы в одночасье потерять голову. Желать вновь… ощутить себя любимой.       Ладони Селены напористо надавили на плечи Лиама, вынуждая его лечь на спину. Он открыл глаза, глядя на неё вопросительно, с опасением, но в то же время с огнём вожделения. Запретного. Опасного. Пугающего его до дрожи.       — Лилит, что ты делаешь? — низкий бархатный голос охрип, — это… мы не…       Селена села на него, прижавшись раскрытой промежностью к его животу. Она ощущала его желание, и неслабым усилием воли остановила себя от того, чтобы потереться об него, прижаться к нему, и будь, что будет. Она позволит рассудку отключиться, пусть и всего на миг.       С губ слетали лихорадочные вздохи, пальцы шарили по расшитой шелком белой рубашке, касались горячей оголенной кожи в вырезе.       — Мы не должны… не сейчас, не так, — выдохнул Лиам, поднимаясь и крепко обнимая её. Узкие ладони легли на спину Селены, впившись пальцами в лопатки. Он уткнулся лицом в её волосы, целуя макушку, гладя щеки и скулы.       — Я не хочу, чтобы ты страдала, чтобы думала, что совершила ошибку и ещё больше отдалилась от меня… — прошептал он с невыносимой болью в голосе, и Селена вздрогнула, вцепившись в плечи Лиама, словно в спасательный круг, прижалась к нему, как к самому родному человеку во всех мирах, и затихла.       «Спасибо… что не позволил мне броситься в этот омут…», — мысленно благодарила она. Сердце яростно налетало на рёбра. Живот заныл от острой неудовлетворенности, но Лиам был прав. Она бы пожалела. Пожалела, что поступила с ним так, как привыкла поступать с мужчинами.       Лёгкие редкие интрижки — часть жизни любой взрослой современной женщины. Но он… Селену пугало то большое тёплое чувство, разрастающееся под её ребрами, словно злокачественная опухоль, с каждым вздохом и касанием захватывающая своими щупальцами всё новые и новые здоровые клетки. Это чувство убивало её изнутри, расшатывало опоры принципов и контроля. Но Селена не могла противиться…       — Обещай, что… не возненавидишь меня за это, — попросила она, почти сдаваясь, нехотя признавая собственное поражение в игре, где на кону стояло её собственное сердце.       Лиам улыбнулся. Тепло и кротко, провёл ладонью по волосам той, кого называл Лилит, а после отстранился, чтобы с любовью и пониманием заглянуть в её раскрасневшееся от стыда и желания лицо.       — Я ни за что в жизни не смогу возненавидеть тебя… Мне достаточно знать, что я тебе не безразличен, и… — он вновь печально улыбнулся, прижав её к себе, — прошу тебя, не отдаляйся больше.       Селена дрогнула, обнимая его в ответ.       — Не отдалюсь, что бы не случилось, я всегда буду помнить о тебе. «Даже если нам останется доступна только память…»