Моя зима

Так одиноко, что лезу с зимой обниматься. Мне рваной вьюгой она по лицу, по лицу, по лицу. Аякс стоял, ловя пальцами снежинки, разглядывая тонкие, переливающиеся узоры, напоминающие о доме, о Снежной. Мороз Драконьего Хребта пробирал до костей, облачко пара, вырывающиеся изо рта, опадало тяжким грузом на снег. Люмин стояла рядом, вглядываясь в дерево вечной мерзлоты, дышала полной грудью, не боясь захлебнуться метелью, белым одеялом мира. Он любовался ею в отсвете пляшущего пламени, дрожащего от ветра и стужи; в отблесках льда, сковывающего древние храмы; в полярном сияние на самом пике Хребта, под песню ветра и исчезнувшего мира. Самая сильная в мире, а молишься. Так тебе больно, но ты не расколешься. Она держала его за руку, ведя по собору святого Барбатоса, куда Аякс нехотя шёл за ней, пока она шёпотом, чтобы пасторша Барбара не услышала, рассказывала об уловке Венти с арфой. Они остались на службу, стоя в тени, подальше от прихожан. Тарталья со скукой на лице оглядывал людей города свободы, пропуская мимо ушей напевы и мольбы, лишь иногда, слыша едва уловимый шёпот у плеча, оглядывался на Люмин. Мечница с диким и одновременно молящим взглядом впитывала в себя службу, шевеля губами почти беззвучно, повторяя слова, молясь о чем-то своём, о чем-то недостижимом, о чем-то, где ему, Предвестнику, не было места. Он любовался ею в отсветах соборных свечей, пока шла служба; в разноцветно-пыльном солнечном луче витражного стекла; в тени Анемо Архонта, простирающего руки над городом. Моя зима — Самая красивая. В сумраке, где-то на постоялом дворе Ли Юэ, Аякс вдыхал запах моря, одуванчиков и чужого мира, пока крепко, боясь упустить, обнимал Люмин. Хрупкая, дрожащая от неуверенности путешественница, прижимаясь к нему, утыкалась носом в грудь, с трудом доставая. Приподнимаясь на носочках, тянулась к мужчине сильнее, смеялась, когда он кружил её под отдаленные звуки музыки, и смущалась, пока он шептал ей на ухо о её красоте и силе, о храбрости и терпении, о страхе потерять её. Когда Аякс следовал за Люмин, ни одна проходящая мимо горожанка, путешественница или торговка не привлекала его внимание. Он всецело был поглощен янтарными глазами, волосами цвета пшеницы, бледной кожей, которая только сгорала под палящим солнцем, хрупкой, но невообразимо сильной фигурой. Предвестник рассказывал путешественнице о Снежной, о белом покрывале на земле, о искрящийся и переливающийся инее, про лютую зиму. С любовью, с трепетом отзывался о вьюгах и морозе, пока держал мечницу в объятиях, называя её зимой. Он любовался ею в морских каплях гавани; в горном тумане над пропастью; в пыли заброшенных храмов. Только не по силам мне. Не зови меня. Когда он упал к её ногам, изнеможённый, смакующий собственный проигрыш, он увидел лишь сожаление во взгляде. Ожидая удар и последующую за ним боль, вслушивался в прерывистое, уставшее дыхание, надеясь найти хоть каплю ненависти. Люмин, даже после его поражения, после его обмана, недосказанности и недоговорок, стояла перед ним, пока он, Предвестник, «зализывал» свои раны. Продолжала так же обнимать его и тянуть на дно привязанности и несбыточного будущего. Он любовался ею, когда она стояла над павшими врагами с окровавленным клинком и яростью во взгляде; в измазанной и перепачканной чужой судьбой одежде в мраке миров; в руинах стертых цивилизаций. Моя зима, Ты нашла любимого. Вот и забери его, И не сходи с ума. Когда Люмин, пройдя очередные тропы, ища слабые нити следов близнеца, возвращалась к нему, Аякс слышал её крик, похожий на вой волка, попавшего в ловушку и желающего свободы. Янтарные глаза той, которую он оберегал, наполнялись таким отчаяньям, что ему хотелось, чтобы она исчезла, не приносила в этот мир вслед за отчаянием уничтожение, как Синьора. Когда путешественница ухватывалась за тонкую красную нить, которую оставлял ей Итэр, Предвестник пытался сжечь все мосты, разрушить воздушные замки, выбраться в одиночестве из омута желания и любви, задушить мысль о том, что она исчезнет, уйдет вслед за близнецом и оставит его, Аякса, одного. Он любовался ею, когда она с воодушевлением рассказывала о маленьком шаге в поиске; когда она оттирала слезы с грязных щек, теряя нить; когда кричала до изнеможения от отчаяния и боли. Стой! Ты забыла, как я тебя целую. И рваной тряпкой любви по лицу, по лицу, по лицу. Люмин, собираясь в очередной раз исходить Тейват в поисках того, кто не стремился быть найденным, в очередной раз, на прощание, касалась в дружеском жесте потерянной души Аякса. Предвестник, не желая отпускать мечницу, лишь сильнее обнимал её, словно хотел сломать, как игрушку, оставить в своем мире с собой. Не слушая мольбы, целовал лицо девушки, пока та, под шёпот просьб остаться, пыталась вырваться вслед за близнецом, как птица из клетки. Аякс с трепетом и нежностью целовал израненные руки и плечи Люмин, гладил по спине и груди, каждый раз долго, очень долго, целовал след на плече от своего лука, под тихие и томные вздохи в полумраке комнаты. Он любовался ею в сумраке комнаты; когда она спала на его кровати с умиротворенным лицом, подложив руку под голову и утыкаясь носом в его плечо; когда она одевалась в тонком луче рассветного солнца. Нас не устанут ругать — так стараются. Я не забуду. Прощай. Только не поднимай лица. Когда Люмин вернулась из Инадзумы, её уставший взгляд сказал о многом. Тарталья не был в ответе за действия Фатуи на территории Электро Архонта, не стремился разрушить чужую вечность, но резкая холодность со стороны путешественницы на время отрезвила его. Казалось, что вот он, шанс вырваться, отвернуться от прозрачного, рассыпающего на осколки, будущего с девушкой из другого мира. Но эта холодность растаяла, как иней весной, как тонкая корочка льда на бурной воде. Мечница в очередной раз, прижавшись губами к щеке мужчины, утопала в омуте несбывшихся надежд, пока он, с немой мольбой просил её уйти, лишь крепче прижимая к себе и не давая вглядеться в полные смятения, потаенной радости и капли боли, глаза, пока вдыхал запах моря и сакуры. Он любовался ею, когда фейерверки Инадзумы озарили ночное и звёздное небо, рассыпаясь дождем; в тени цветущей сакуры с лепестками в волосах; в каплях, похожих на искры, водопада. Моя зима — Самая красивая. Аякс шептал ей признания под огромным деревом, зарываясь носом в пшеничные волосы, пока у них был привал. Шептал о пшенице, впитывающей солнечный свет, о янтаре без единой трещины и мутного пятна, о белоснежном фарфоре за толстым стеклом. Целовал тонкие пальцы, дрожащие от усталости, рассказывая о грациозных цаплях в вышине, о воинах прошлого, пронзающих пиками небеса. Он любовался ею в жаркие дни у реки; в холодные ночи на Драконьем Хребте; в поле одуванчиков под вольным ветром. Только не по силам мне. Не держи меня. Он пытался уйти от неё. Снова и снова, бродя по порочному кругу, истязая себя одиночеством и мыслями о янтарных глазах, возвращался обратно, как верный пёс охотницы за призрачной надеждой. Гордо держал её знамя победы над врагами, но не переступал черту. Каждый раз, когда Люмин снова заговаривала о близнеце, Аякс отворачивался, уходил, исчезал. Желал быть найденным ею, ждал её зова до последнего, чтобы снова вернуться и пасть к её ногам. Она просила следовать за ней на край света по следам того, кого он хотел стереть в пыль, кто заставил его Люмин бегать, как ищейка, по еле заметным следам прошлого. Он любовался ею, когда она уходила, гордо вскинув голову; издалека, в тени деревьев и домов; в своих объятиях, в которых она растворялась по возращению. Моя зима, Ты нашла любимого. Вот и замети его, И не сходи с ума. Ненависть, горечь, отчаяние смешались в смертельном танце, в всплеске энергии, отзвуках звона металла, пока очередной враг не пал к ногам путешественницы, истекая кровью, пятная её белоснежные сапоги. Вся горечь исчезнувших миров выливалась в одном взмахе клинка, в одном всплеском энергии и крови, в предсмертном хрипе несчастного, обречённого на путь в Хелль. Он любовался ею, когда она с ожесточением разрезала чужую плоть, заливая земли Тейвата кровью; когда копившееся усталость и ненависть взрывались ураганом жестокости; когда она изнеможённая падала на колени, прося безмолвно прощение у неба. Моя зима, Кто тебя, красивую, Только не насилует. Не проси меня. Аякс знал. Знал, с каким интересом и не праздным любопытством Люмин смотрела на Гео Архонта. Как внимала его речам, проглатывая каждое слово, как рыба наживку. Как краснела, когда он хвалил её стиль боя или за очередное выполнение поручение. Предвестник знал, как непозволительно близко был к путешественнице Тома, какой опасности она подвергалась из-за него в Инадзуме. Как тот держал её за руку, показывая остров Рито. А Люмин, с полным доверием во взгляде, следовала хвостиком за копейщиком, внимая его речам. Но Аякс любовался Люмин, когда она вновь возвращалась к нему, даже если улавливал запах металла или сакуры в пшеничных волосах; когда янтарные глаза с восхищением и трепетом смотрели на другого; когда израненные руки были в чужой руке. Моя зима, Будь хорошей девочкой. Будь красивой самою, И не сходи с ума! Аякс поцеловал Люмин, мазнув мокрыми губами по такой же мокрой и грязной щеке. Ощутил на языке привкус крови, с хрипом выдохнул остатки воздуха, вдыхая запах одуванчиков из пшеничных волос. Падая к ногам путешественницы, не отводил взгляд от расширенных в отчаянной агонии янтарных глаз, впитывая образ, выжигая его на сетчатке. Агония мира под ногами Люмин поглощала Предвестника, утягивала на самое дно, обратно в Бездну, не отпуская, даже когда заплаканная победительница дрожащими руками сжимала истерзанное, разорванное тело того, кому не суждено было стать счастливым.