(не) наше утро.

Тотспел радовал солнечным днём, что было настолько редким явлением, что пожалуй, этот день не грех было и обозначить в календаре. Особняк Солсбери сегодня отрёкся от привычной, унылой атмосферы и кипел жизнью. Тысяча и одна прислуга кружили с тарелками, чашами, блюдцами, а из кухни то и дело выносились подносы с самыми различными кушаньями. Кого готовилось принять семейство, двенадцатилетний юноша поинтересоваться не удосужился, это не вызывало у него интереса. Старшая сестра кружилась у зеркала, в попытках выбрать убранство для приёма, а Лиам всё глядел на дверь, в попытках найти возможности покинуть комнату, не желая выслушивать причитания Жозефины о том, до чего же сегодняшний вечер важен. У него получилось. Мальчишка выскользнул за дверь и понёсся по коридору, который стал значительно светлее обычного, из-за долгожданного солнца. Блондин предвкушал гневные визги сестрицы, среди которых с трудом можно будет разобрать что-то о том, что он до невозможности легкомыслен и безответствен. И, конечно, старшая Солсбери точно не упустит возможности упомянуть и о том, что «Эта Лилит» и вовсе задурила ему голову своими бредовыми идеями. Нет, это не так, и это Лиам знал наверняка. Жозефина очень любила добавлять несуществующих минусов этой девушке, Лиам же напротив, — мастерски умел превратить любой её недостаток в достоинство. Нюансы влюблённости. Мальчик выбежал в зал, где уже собирался народ. Играла живая музыка. Лиам представил, как где-то в толпе танцует Лилит, обожающая музыку. В особенности, мелодию скрипки. Он не ошибся. Девчушка, с волосами цвета огня, в нежно-голубом платье, очевидно уже ношенном тысячу раз, из тех, что уже давно забраковала Жозефина. По мнению подрастающей госпожи этого дома, большего будущая прислуга не смела и просить. Лилит кружится в танце, улавливая такт. Рыжие волосы развевались, а юбка платья едва приподнималась от создаваемого девчушкой ветерка. Наблюдать за этим, невероятной красоты действом Лиаму мешали лишь ворчания служанки — Глории, женщины преклонных лет, что служила этому дому столько, сколько мальчишка себя помнил, хотя терпеть он её не мог. Старая карга, казавшаяся белобрысому жутко скучной неустанно твердила о тарелке, что находилась в девичьих руках, и о том, какой строгости выговор обе получат, если она её разобьёт. Наконец услышав доводы старушки, Лилит остановилась. Со звонким, детским смехом, она вернула тару на стол. Краем глаза увидев друга, она тут же обернулась, дружелюбно тому улыбнувшись: —Здравствуй! -Рыжеволосая подбежала к Лиаму, взяв его за руки, потянула в танец. Мальчик вовсе не растерялся, и тут же начал вести, на ходу обдумывая детали своего хитроумного плана. Во время танца они говорили. Говорили как-то особенно, по-детски, ни о чём и обо всём. К концу танца план Солсбери младшего пришёл в действие. С девочкой он довальсировал до выхода из зала, в то время как та, увлечённая танцем и разговорами, даже этого не заметила. —Спасибо за танец! — Лиам вежливо поклонился, наблюдая за тем, как глаза Лилит бегают от двери к нему и обратно. Девочка прищуривается и хихикает, попытавшись раскусить план друга. —Позволь узнать, что же ты удумал? -Девчушка смотрит ему прямо в глаза, которые, определённо, не умели врать ей. —Давай сбежим? Здесь так скучно. -Лиам не отличался серьёзностью, и это очень нравилось Лилит. Он был вовсе не похож на сестру, которая так увлеклась ролью госпожи этого дома, что это уже не походило на детскую шалость или игру. Жозефина очень многое брала на себя, это замечал даже Мистер Солсбери — их дедушка, однако эта девушка в своих амбициях была неудержима. Пучина мыслей поглотила Лилит с головой, да так, что Лиаму пришлось щёлкать перед ней пальцами, чтобы вывести её из раздумий. —Оу, прости! Я задумалась. —Так что скажешь? -Повторил вопрос светловолосый. —Я согласна. -Глаза Лиама тут же засветились беловатым огнём, но рыжая продолжила: —Только недолго, иначе Глория и правда озвереет. -Она смеётся, берёт его за руку и они быстрым шагом покидают поместье. Буквально через несколько минут они оказываются на месте. Это цветочная поляна. Их излюбленное место. Именно здесь их никто и никогда бы не нашёл, именно это было местом хрупкого, детского уединения, душевных разговоров, крепких и долгих объятий, выдуманных историй и всего-всего на этом свете, что принадлежало только им. Отсюда, глазами двух мечтателей весь мир — как на ладони, только не такой, каким его привыкли видеть взрослые, измученные усердной работой на кого-то и за сущие гроши. Их мир ярок, полон красок и уверенности в завтрашнем дне. Собранный, словно паззл, из самых различных деталей. Однажды Лиам создал его сам, а позже показал его Лилит, и он стал их. Он готов был делить с ней этот мир, прятать её от всего того злого и тёмного, что подстерегало её на каждом углу после смерти её дедушки. Она осталась без защиты, а он готов был стать для неё этой защитой. Здесь они встречали рассветы и провожали закаты, считали звёзды и любовались облаками. Здесь они просто были друг у друга. Сегодня за разговорами на поляне день прошёл особенно быстро. Лиам узнал, что Лилит чертовски надоели уроки фортепиано, на которые так упорно водил её Мистер Солсбери, и что куда больше она бы жаловала обучение игре на скрипке, а также, что вчера в семейной библиотеке она читала множество интереснейших сказок, и Лиам напоминает ей эльфийского принца со страниц одной из них. Такое сравнение заставило мальчика покраснеть. Вот и настала пора вернуться. Им немного страшно, но этот страх от чего-то даже приятен. Им слишком понравился этот день. Лилит с цветами в волосах звонко смеётся, вспоминая минувший день. И пусть Глория злится сколько пожелает, пусть поставит её на гречку за «непристойное» поведение и позднее возвращение, но она всё же будет помнить.

***

«ты так и не видела, как я люблю тебя… или со мной, что-то не то? Воспоминания дурманят, окутывают сознание сладким-сладким дымом. Всё это происходит до того, как сердце юнца прожигает несносная горечь от того, что тех беззаботных, детских лет уж не вернуть. А Лилит всё такая же. Солнечная, милая, способная озарить даже самый хмурый день одним только своим присутствием. Всё такая же, но не его. Раздумья Лиама прерывает Лилит, вернувшаяся в отель. Она сияет, будто солнце, и свет этот, определённо дорисованный его сознанием, ослепляет его. Рыжеволосая девушка стоит на пороге с корзиной цветов. Сейчас она особенно напоминает ту Лилит, по которой Солсбери так отчаянно скучает. Он понимает, что что-то в ней есть такое, чего не наблюдалось раннее. В глубине души он знает что это, но боги, как же он боится себе в этом признаться. —Лиам! -Лилит снимает туфли, ставит корзину на журнальный столик, и явно приготавливается вещать. Вот, она садится на кресло напротив парня и из её уст вырываются первые реплики: —Представляешь, мы с Бертом… Всё. на этом моменте его сознание будто защищает, прячет его от упоминаний о бывшем хорошем друге. Надо же, до чего может довести самая обычная детская симпатия. По крайней мере так Лиам называл свои чувства к подруге детства, тем самым пытаясь заглушить, убить, вытравить их в себе. Это не было симпатией. Это было любовью. Искренней, но так нелепо умирающей. Эта любовь росла вместе с ним, вдохновляла и окрыляла его на протяжении долгих лет. Да, в юноше до последнего теплилась надежда, что одним прекрасным утром, что наверняка запомнится, он проснётся, а она будет лежать рядом. Ранее такая недосягаемая, и благодаря одному художнику, до безумия далёкая. Рядом с ним, так близко, что он сможет до мельчайших деталей изучить её, запомнить её, а затем изобразить на холсте спустя тысячи и тысячи неудачных попыток… —Эй, ты вообще меня слушаешь? -Девушка хмурит брови, касаясь руки Лиама. Это прикосновение невольно стало частью того утра, что Лиам так детально рисовал в своей голове, что заставило погрязнуть в иллюзиях ещё больше, а затем с невероятной скоростью вынырнуть, насильно уйти из того утра. Утра, где он счастлив. —М? Да, продолжай. — Блондин отряхивается, пытаясь выкурить из головы эти мысли, что так и лезли в голову. Лилит молчит. Вместо того, чтобы продолжить сказ, рыжеволосая сжимает руку Лиама, тем самым заставляет посмотреть себе в глаза. —Расскажи же, — она придвигается ближе. —Что тебя тревожит, мой милый Лиам? «Мой милый Лиам». — это высказывание больно бьёт по рёбрам, и эхом проносится в голове. —С чего ты взяла? -Он строит непонимающую мину, пытаясь уйти от ответа. —На тебе лица нет! Неужто ты думаешь, что я не вижу? -В её глазах он мог прочесть тревогу и волнение. Лиам вдруг поймал себя на мысли, что сам того не понимая, отталкивает Лилит. чем делает ей больно, а это определённо последнее, чего он хотел. —Всё в порядке, Лилит. — мы часто говорим вовсе не то, что думаем, и это как раз тот случай. Лиам бережно, но в глазах Лилит так холодно отдёргивает её руку от себя и уходит. Девушка остаётся в неведении, один на один со своими мыслями, что лихорадочно сменяют друг-друга.

***

Лиам оказывается в своей мастерской: это старый, забытый чердак, который неоднократно запирался Жозефиной на несколько замков, лишь бы братец туда не добрался. Однако после многочисленных попыток, что не увенчались успехом, она признала, что отнять у Лиама то, чем он жил, у неё не получится. Помещение было небольшим: столик, где беспорядочно лежали тюбики с краской и палитра, мольберт, а на стене весели уже готовые работы. На большинстве из них была изображена одна и та же девушка, зеленоглазая и рыжеволосая, и было бы глупо отрицать, — это Лилит. Она была его музой, и нет, это не было чем-то болезненным, чем-то таким, чего следовало бы опасаться. Он просто любил. И она любила, только не его. На столике, среди прочих эскизов лежит набросок портрета. Лиам ненавидел свои работы, и всегда завидовал Берту, в чьих картинах, в отличие от его — была жизнь. Он тоже порою рисовал Лилит, а та с радостью ему позировала. Лиам в свою очередь, такой роскоши как живая, сидящая рядом с ним натурщица позволить не мог, только потому, что боялся попросить. Это глупо. Он взрослый мужчина, боящийся отказа, но это было правдой. Солсбери рвёт эскиз на части, когда приходит осознание того, что всё это бессмысленно, что всё это — бред. Бред, что был для него смыслом жизни. Блондин глядит в окно и его догадки подтверждаются. Луна освещает тропу, по которой идут Берт и Лилит. Они ведут оживлённую беседу. Лиам задвигает старую штору и падает на кушетку, что стояла рядом с рабочим местом, ибо это было не только мастерской. но и местом, где можно было скрыться. Закрывая глаза он чувствует, как разрушаются его фантазии, как разбиваются его мечты, и как та цветочная поляна, что была их миром, превращается в обычную часть природы, во что-то должное. И только сейчас он понимает, что то утро, о котором он так мечтал, которым бредил — было не их. «ты была влюблена тупо в свои дела…»