birthday boy (for the twentieth time in a row)

      — Сволочь! Даже не позвонил!       Кайл ни разу не вышел на связь за сегодняшний день. Сейчас осень, самый ее разгар. Середина октября, скоро Хэллоуин, потом унылый ноябрь с рождающимися в нем скорпионами, потом еще куда более унылая зима вместе с морозами, пробирающими от головы до яиц, и год завершится очередным Рождеством. Ничего нового. Учебный год никто не отменял, но это не значит, что Кайл может позволить себе наглость промолчать в чертов! день! рождения! чертова! Стэнли! Рэндалла! Марша!       Они же лучшие друзья, так? Причем супер-лучшие, с чем не шутят.       Девятнадцатое октября. В двадцатый раз девятнадцатое октября. Не стыкуется немного. Находит он себя не за унылой партой в кабинете четвертого класса, где мистер Гаррисон, выдавливая улыбку что есть сил, произнес бы: «а у нашего Стэнли Марша сегодня день рождения! Поздравьте Стэнли!».       Но все молчат, и это вовсе не странно.       Но Стэн не чувствует подушечками своих пальцев эту твердую деревянную поверхность парты уже слишком давно, и голоса своего учителя не слышит с тех пор, как перешел в пятый класс. И Венди, которая сидела буквально напротив него и в смущении отворачивалась каждый раз, как только Стэн поворачивался всей своей физиономией в ее сторону, тоже не было. Хотя должна была быть. Так было бы правильно. Но сейчас Стэн не смог бы назвать себя «правильным» даже в угоду поддержания хорошей репутации его семьи в городке как самой примерной и воспитанной.       Черта с два. Отец хоть и поутих, но от тишины этой лишних извилин не почерпнул. Мать хочет развестись, она бесится и временами страдает приступами паранойи, и всю свою злость вымещает на детях. Точнее, на Стэне, который почему-то не взял во внимание пример своей старшей сестры и не уехал куда подальше, например, в Денвер. Хотя бы на первое время.       Ему двадцать, а он все еще здесь. Уже двадцатый день рождения отмечает, а он все ждет, когда на конце трубки услышит членораздельную речь, а не бесконечные гудки. Кайл не может быть занят. Ему нельзя. Сегодня ему нельзя. И завтра. И вчера тоже нельзя было.       А Стэну нельзя пить. Ни вчера, ни позавчера, ни завтра. Сегодня тоже нельзя, но сегодня день особенный, значит, практически, можно. Теоретически — можно. Можно до тех пор, пока мать его не окликнет. Можно до тех пор, пока Кайл не ответит хотя бы на один из пятнадцати пропущенных. И это только за утро. День начался, даже не близится к концу ни на секунду.       И от этого стремно, если быть откровенным. Сегодня ему двадцать, а завтра-то что? Завтра ему точно не десять, и он не в четвертом классе, и он не встречается с Венди, и он не ввязывается в бесконечные проблемы Саус Парка.       Ему не хочется признавать, что с каждым уходящим годом он стареет.       — Стареешь, — сказал ему Кенни в шесть. Знает же, черт такой, что Стэн не спит.       — Стареешь, — не то чтобы Крэйг когда-либо демонстрировал богатое воображение, но сегодня и вправду Стэну нет дела до этого. Он просто принял это: Крэйг констатировал факт, Стэн с ним смирился.       Говорили все. Даже Картман. Все до единого, даже порядочная Венди, сказали: «ты стареешь, Стэн».       «...стареешь и не ведаешь, куда тебя приведет твой ум. Останешься ли ты Стэном Маршем, либо же на передний план выйдет Рэндалл Марш младший.. ты не знаешь и не желаешь знать».       Он обхватывает свои колени и тихо всхлипывает, прижавшись к холоду стены. И вспоминает:       например, как они с Кайлом... когда они с Кайлом... однажды они с Кайлом... И хочет забыть:       например, как он один, без Кайла... когда он совсем один, и без Кайла... однажды, не имея компании в лице Кайла, Стэн...       И закусывает губу, когда вспоминает, точнее, дополняет отрывок с началом в «...когда они с Кайлом»:       целовались.       Целовались со страстью, пробовали с нежностью, но неловко стукались зубами и сталкивались лбами и носами, но были сосредоточены на своих чувствах чуть на более, чем полностью. Тогда они говорили, что это их маленькая тайна, но на деле — это пыльная страница их жизней, частичка их личного архива.       Губа кровит, кровь из нее сочится, когда Стэн хочет забыть продолжение «...однажды они с Кайлом»:       оба пожалели о том, что сделали.       Кайл ведь скоро поступит в высшее учебное, Стэн же сгинет и сопьется здесь, а может и не здесь. Кайл будет умным, Кайл весь в отца — в будущем юридическая единица, пока что совсем юная и полная перспектив и амбиций. А Стэн — так, ненадолго. Не может все никак взять свои яйца в кулак и начать бежать, бежать и начать делать что-то со своей жизнью.       — Мне не стыдно, — Кайл не умеет лгать (и тогда не умел, в день, когда они переступили эту черту, черту их дружбы и всего прилежащего к ней), но, может, адвокатура его научит? — Но нам следует не вспоминать об этом. Так будет лучше для нас двоих, согласен, Стэн?       Черта с два он, то есть Стэн, будет с этим согласен. Черта с два он возьмет и забьет на то, что втюрился в своего лучшего друга, а тот даже не соблаговолит и обмолвиться хотя бы одним словечком в течение дня.       Вечером Стэн уже вусмерть пьян, и когда в его дверь начинают стучаться, он суетится так, что едва с кровати не валится. Он проспал с четырех до восьми, если память не подводит. И если все же не подводит, то Кайл по-прежнему отмалчивался. С самого утра до восьми вечера. Может, ему есть чем себя оправдать?       Когда открывает дверь, он ждет увидеть мать с тортом в руках, но вместо нее:       — С днем рождения, Стэн, —...Кайла с тортом в руках, с невинной улыбкой, даже несколько виноватой и грустной. — Я должен тебе сказать, что...       Хоть бы привет сказал, ну каков нахал. Да, нахал. Нахал потому, что повествование исключительно в рамках литературного языка (хотя автора посещают мысли отнюдь не лирические).       А, да.       — Иди к черту, — и Стэн торопится захлопнуть дверь перед Кайлом прямо как в фильмах, когда условный подросток переживает, по его мнению, огромный кризис своей жизни, а его предки пытаются вмешаться.       Но Кайл не дает сцене случиться, успевая придержать дверь. Минус драма, минус актерская игра, минус балл на Роттен Томатос.       — Не пойду, — твердо заключает Кайл, проходя в комнату. Ему хватило наглости! — Опять пьешь?       — Можно. Праздник же.       Нельзя, но можно! Праздник же! Кайл, ну чего ты такой, в самом деле, а?       — Я должен тебе сказать, — вздыхает, подходя к Стэну в несостоянии определиться: то ли податься вперед, то ли посмотреть, то ли за руки подержать, как будто бы если не подержит, Стэн просто упадет, — должен сказать, что уезжаю. Навсегда. В Джерси. У меня там юрфак, и знакомый поможет снять квартиру...       Потом он сказал что-то еще, потом еще, но Стэн не слышал. Точнее, слышал, но не слышал. Условно слышал, ушами — нет, мозгами не обработал.       — Черт, Стэн, мне так жаль... — Кайл обхватывает его, прячет лицо в его груди, и Стэн даже может различить влагу на своей коже. Но он тверд, он железен в своей обиде и нежелании принять реальность:       — Я гражданское лицо, — отстраняет от себя Кайла, наконец поднявшего на него полные удивления глаза, — а посему неприкосновенно.       А потом... сказал еще много чего, даже для своего состояния достаточно членораздельно, немного не в позволительной форме (автор где-то за кадром все еще неистово сортирует самые сложные и самые искренние из мыслей).       Но Кайл-то все-таки ушел, кроме этого чего-то другого ждать не пришлось бы. А Стэн начал гуглить ближайший рейс до Денвера.       Надо бежать, желательно поздно ночью. Но прежде надо...       — Торт-то вкусный выбрал, зараза.       Он бежит на рейс, игнорируя пятнадцать пропущенных от Кайла, поступивших этой ночью.