Мы построили Мир

Тишина. Нет ни единого звука, пропали запахи, и отчего-то так светло, хотя вот только что была июльская дождливая ночь. Где же дождь? Вакаса лежит на спине, смотрит в небо. Чувствует несвойственную ему легкость. Напряжение в плечах пропало, наконец-то стало легче. Почему? Почему стало так тихо? — Вака? Имауши распахивает глаза. Если бы он чувствовал хоть что-то, то его сердце забилось бы быстрее, потому что, боже, этот голос... — Шиничиро? Над ним склонился Шиничиро. Всё такой же, каким он его запомнил. Нежная и тёплая улыбка, беспокойство в глазах, глубоких, добрых. — Я тебя не ждал так рано, – Сано присаживается перед ним на корточки, смотрит внимательно. Имауши знает, что это значит, потому что единственной причиной их встречи может быть только... Смерть, верно? И если это предсмертная агония, после которой наступит пустота, что ж, это будут лучшие последние минуты его жизни. — Ты ушёл так рано, – шепчет Имауши, зная, что тот обязательно услышит. Это не то место, где нужно повторять дважды. — Видел бы ты, что без тебя творится. Шиничиро смеётся, тем самым тихим смехом, из-за которого в груди разливается тепло и счастье, любовь и нежность. Вакаса чувствует в горле ком, он чувствует, и боже, как же это приятно – что-то чувствовать... Слёзы стекают по щекам, их он чувствует тоже, и чувствует, что сердце в груди стучит, но в последний раз, это он знает точно. — Вы уже взрослые, наверняка без меня справлялись хорошо. — Без тебя всё не так, Шин, – голос хрипит, и он позволяет себе снять эту маску, это безразличие, позволяет себе смотреть на него, так упоённо, взахлёб, потому что это последние минуты, когда у него есть возможность думать о нём, о них вместе, о тех временах, когда всё было хорошо. — Ты уже такой взрослый, Вака, – ухмыляется Шиничиро и смотрит гордо. — А ты, придурок, ничуть не изменился. Шиничиро снова смеётся. Он поднимается на ноги, подходит ближе, протягивает руку, помогает встать. И тут же притягивает к себе, обнимает. — Я рад тебя видеть, – Шиничиро шепчет прямо на ухо, крепко сжимает в руках. Имауши трясётся от рыданий, чувствуя тепло его тела, запах. Он был таким же, каким его запомнил Вакаса: теплым и живым, чертовски необходимым. — Мне тебя не хватало, – Имауши сжимает его ещё крепче, зная, что никто из них боли не почувствует; делает глубокие вдохи, утыкается в его шею носом. Пахнет одеколоном, мазутой и маслом, пахнет байками и молодостью, пахнет собой. — Я знаю, – Шин гладит его по спине, улыбается. — И тебе уже пора. — Нет. — Имауши... — Я знаю. — Ты заслуживаешь отдыха. Вакаса усмехается. Отстраняется. Он чувствует, как сердце перестает стучать, как замедляется ритм. Ему не страшно умирать, страшно умереть как Шиничиро. Ни за что, без особой причины. Быть для кого-то важным, а потом исчезнуть. — Спасибо. За всё. Шиничиро кивнул, протянул руку. — Не вини себя, – прочитал его мысли Шин. — Ты сделал достаточно. Последняя улыбка, сквозная, убийственная. Вакаса готов. Теперь точно. Силуэт размывается. Но улыбка оставляет отпечаток. Шиничиро не видно, зато сейчас Имауши чувствует сырую землю под собой, слышит голоса. Слышит Сенджу. Не плачь, дурёха. Спокойствие, которого он так желал, распростерла свои объятия, забрала к себе, где нет ничего, кроме пустоты, боли и чувства утраты, нет ощущения половинчатости, нет вкуса крови и боли в рёбрах. Нет воспоминаний и стучащего органа. Нет ничего. Наконец-то.