i'd break the back of love for you (but you don't want anything)

- жёстче, санзу. тонкие руки сжимаются на его плечах, вздохи оседают тяжёлой пылью в тусклой комнате. не видно ничего, кроме самого главного - мужчины у него на коленях, ритмично насаживающего на его член. санзу в тысячный, миллионный раз поражается, каким красивым майки может быть в любом его состоянии - даже таком, когда пустота его взгляда сравнима с марианской впадиной, с самыми глубокими водами океана. всё ещё совершенен. всё ещё так невыразимо далёк. они привычной, отработанной схемой выкурили немного травки, передавая маленький бонг из рук в руки. очень романтично, таинственно, интимно. за закрытыми дверями находился их маленький мирок, ради которого санзу жил. никто из бонтенов не лез в их странные, на грани болезни, в которой один - паразитирующее существо, отношения. и не скажешь точно, кто - этот яд, эта болезнь, они пустили друг в друга свои корни, сцепились тьмой, пытаясь как мотыльки найти свет во тьме, что сами для себя создали. - санзу.... санзу.... жёстче, я же попросил... слабый голос возвращает его в реальность. трение и скачки на бедрах становятся неистовее, голоднее. с майки всегда так - оголодавший совершенно дикий кот, что способен напасть и растерзать, лишь бы получить желаемое, лишь бы забыться. хотя бы в нем, санзу. их секс всегда являлся актом сладкого безумия, эйфорического бедтрипа. майки терялся, просил, молил о разрядке, наслаждении, пожалуйста, "я хочу хоть что то почувствовать" . он хотел, чтобы санзу был с ним грубее, просил кусать его до крови, засадить до основания, придушить, пока он кончает - и это ощущалось абсолютно удовлетворяюще, как ходить по краю, но каждый раз выживать. их секс был своеобразной попыткой самоистязания, той боли, что они заслужили. санзу переворачивает майки на спину, гладит по его бледной, впалой щеке, впивается в дрожащие губы - майки не всегда отвечал так просяще, как сегодня - санзу повезло, сегодня он мог бы даже решить, что желанен. часто же он являл собой куклу, холодную и недвижимую, и это самые страшные для санзу дни. розововолосый держит его колени, входит нежнее - потому что в вопросах садизма он всегда был слаб перед его королём, нечасто позволяя себе вольность. майки - слишком большая драгоценность, чтобы её случайно сломать. уже сломанный; и санзу с самого начала готов ползать среди этих осколков, позволять им себя резать, пусть там будет стеклянная пыль - он будет собирать все до последней частицы, а они будут крошиться на атомы, потому что такой, как санзу, не может ничего починить, в его природе - только разрушать. иногда он думал, не был ли толчком к безумию майки. их общему безумию. в этом есть своя выгода, он станет только его, навсегда. майки это все было не нужно. - ты - совершенен, - шепчет санзу, выцеловывая его плечи, уже не кусая, плавно двигаясь внутри. майки под ним не реагировал, хрипло стонал, выгибаясь в спине. усиленные наркотиком ощущения как всегда сладки, хотелось ещё - и, уж санзу знал, майки не особенно важно, кто с ним. санзу был предан, удобен и не просил большего. а майки большего дать не способен. санзу готов существовать на объедках со стола - прошлый майки, тот, что умел улыбаться, он бы никогда не отдался санзу. он всей душой принадлежал и принадлежит им. это ранит каленым железом, метит его душу, выжигает там имя манджиро. в такие дни жестокость розововолосого становилась особенно явной, а желание забыться до беспробудного сна - или помочь кому нибудь заснуть, сделать это вместе - не выходило из головы. вздохи оседают тяжёлой пылью в тусклой комнате. они уже ничего не видят, но чувствуют сверх меры - то самое убийственное в своей лживости наркотическое единение, ради которого они и сошлись. такие вспышки сродни катарсису. одиночество исчезало, преображалось, их не было вообще, они преображались в однородную первичную массу без боли, прошлого и будущего. и это была их единственная доступная вспышка во тьме. когда майки испускает свой протяжный стон и кончает себе на живот, царапает спину санзу до крови, он всегда, всегда произносит только одно, тяжело, дрожаще, не прислушавшись, не поймёшь: - доракен... санзу накрывает его одеялом. майки почти сразу уснул, будто резко выключившись, перестав его замечать - осознав, кто перед ним? мужчина выходит на балкон, закуривает и смотрит на огни города. даже они кажутся тусклыми, холодными, мёртвыми, как мужчина у него в руках. он опускает голову, трёт ладонями лицо. идёт делать себе дорожку, берет катану. без катаны в такие вечера не обойтись.