Прекрасное далеко

Прекрасное далеко… Конец последней битвы. Пахнет кровью, порохом и смертью. Болью. На поле брани, везде, где не глянь, валяются чьи-то мертвые тела. Те, кто ещё живы, помогают друг другу, уже давно не важно, кто русский, а кто немец. Они оба ненавидели войну всю жизнь, но почему тогда все обернулось… Так? Они стоят друг напротив друга, глядя друг другу в лица, как в прицел. Союз серьезен, его золотые глаза немигающим взглядом смотрят в упор. Белые, бесцветные волосы, торчат из-под ушанки, делая его в таком окружении слишком сюрреалистичным. Рейх, в противовес ему, улыбается, пошло, насмешливо, обнажая острые зубы. Так, будто это он здесь победитель. Но карие с бордовым отливом глаза остаются серьезными. С губ СССР слетает всего одно слово: — Зачем? — голос хрипит и не слушается, после нескольких лет молчания, это его первое, но такое важное слово. — Ты и так знаешь, — мягко отвечает он. В отличие от Совета, голос нациста будто бархатный. Он распахивает объятья, и СССР в них мгновенно влетает. В золотых хищных глазах отражается что-то болезненное, отчаянное, но такое знакомое и больное. Они тыкают пистолеты в спины друг друга, просто радуясь, что могут постоять вот так. Металл пистолета давит на спину, но это сейчас совсем неважно. — А ты вырос, — слабо улыбается Рейх. Он носом утыкается Союзу в широкую грудь. Тот только обнимает его своими большими руками еще плотнее, будто боясь, что немец — мираж, который сейчас исчезнет. Не будь ко мне жестоко… — Ты помнишь?.. — Конечно помню, — их счастливый детский смех и яркие лучи света, их самое счастливое воспоминание, которое уже почти стёрлось, настолько, что казалось каким-то мифом, легендой. И только существование этой фразы подтверждало, что это не сон. А может, и сон, один из тех, что снились им когда-то на двоих. Детские воспоминания — самые счастливые и самые запоминающиеся, самые яркие и самые сладкие. Они оба помнят, и им этого достаточно. Прекрасное далеко, дорогу забудь… — Милый Союз, — Рейх утыкается носом ему в пальто, вдыхая родной запах. — Нам осталось жить около пяти минут. Я рад, что проведу их с тобой, — шепчет Союз в чужую макушку. — Ты можешь не умирать. Ты же герой, что спас всех от великого и страшного меня, — будто бы саркастично замечает Рейх. Но Союз не видит, чувствует, что в бордовых глазах поселилась слабая надежда и радостная горечь. Рейх хотел бы, чтобы он жил. — Без тебя я не смогу, — это было сказано настолько уверенно, что Третий и на секунду не подумал усомниться. — Я бы хотел, чтобы ты жил без меня, — отвечает он и так очевидное. — Но тогда я останусь один, — страх одиночества больше страха смерти. Страх жить, зная, что твой человек давно умер — давно сжирал сердце Союза. Как только не подавился? — А дети? — Ты хоть представляешь, как тяжело мне будет смотреть на них и видеть в каждом отражение… Нас двоих? — «нашей любви» чуть не сорвалось с его губ. Но они никогда не говорили о любви. Им это было без надобности. От чистого истока, в прекрасное далеко… — Готов? — Да. Они стреляют одновременно, прошивая спины друг друга пулями насквозь. И в последний миг соединяют губы, желая быть единым целым до самого конца. — Папочка, мамочка! — семилетний малыш Россия подбегает к телам своих, уже мертвых, родителей. — Папа, мама? — слезы предательски выкатывают на глаза, и он не может пошевелиться, не желая верить. — Твои родители герои, Россия, — США подходит сзади, и кладет руку на плечо ребенка, — Не бойся. Они попадут на небеса, и будут счастливы. — Правда?.. — Правда. В прекрасное далеко я начинаю путь. — Зачем ты соврал, США?!..