Портреты сохнувшей души

      Мама всегда мне говорила, что, даже будучи замужем, надо поддерживать имидж: ухаживать за собой, обязательно следить за внешним видом детей и мужа, а ещё знать себе цену даже в разговорах с партнёрами, которые должны точно определить, с кем имеют дело. Я следовала этой заповеди всегда, когда выходила замуж за Ли Донхэ, и понимала, что между нами большая разница в возрасте, пускай визуально пыталась накинуть себе лет, говоря, что я неидеально для него выгляжу. Наш брак можно назвать контрактным, ведь меня отдали буквально «на выгодных условиях», как люди берут кредит на машину или квартиру, так и мои родители выгодно вложились в мужнину сторону большим капиталом, а именно — мною. Сейчас, пробыв в статусе «замужем» пять лет и поняв, что я откровенно несчастна, стала искать радость не в семейной жизни, когда мой благоверный приходит с не особо частой работы, имея свободный график художника-фрилансера, ужинает и ложится спать, порой выжигая моё нутро страстью, а в творчестве, тем более моё личное горе давало очень много топлива для жалких попыток рисования портретов.       Полгода назад мне после безуспешных попыток завести детей, ссор и выяснений отношений с мужем поставили страшный для женщины диагноз — бесплодие, из-за которого мои руки опустились, а глаза наполнились слезами. Я боялась этого и пускай была готова ко всему, почти сломалась, когда осознала, что не могу иметь детей из-за особенностей собственного организма и бесконечных стрессов, что преследовали меня на учёбе. От таких новостей, кажется, даже у Донхэ сознание помутилось, а он, как художник, был зависим от собственного настроения и здоровья — всё это заставило его на целых две недели бросить живопись и шататься по огромной квартире со стаканом с виски в руках. Я же в это время сидела перед мольбертом, держа палитру с кисточкой, глотала слёзы и выводила красками лицо своей подруги, что недавно заказала у меня портрет со своим мужем Шивоном — это слишком болезненно, ведь на её руках лежала девочка, их дочь, а я была жестоко лишена счастья материнства.       Потом вроде всё пришло в норму: к Донхэ вернулось вдохновение, он стал показывать буквально всем телом, что я не испорченная женщина, которая никогда не родит детей, что он всё равно будет рядом и поддержит во всех начинаниях. Пускай наш брак стал с течением времени больше партнёрским, мы оба осознавали — если женились, то надо хотя бы постараться жить счастливо, узнать друг друга лучше, возможно, стать чуть больше, чем просто сожители, которые спят в одной кровати. Даже спустя пять лет совместной жизни я не уверена, что люблю Донхэ, и пускай не хожу на разные свидания, не сплю с другими мужчинами и веду себя прилично, «держу лицо», понимаю, что от душевного одиночества могу просто утопнуть в алкоголе.       — Хара, — я подняла голову от электрочайника, в который наливала воду, и взглянула на мужа, который, опираясь на дверной косяк, смотрел на меня, — поехали на выставку, чувствую, нам с тобой срочно надо развеяться.       Донхэ был хорошим человеком, и порой мне казалось, что я его не заслуживала — добрый, вселяющий позитив и уверенность в будущем, он никогда не давал даже повода в себе усомниться, и я искренне надеялась, что он таковым и останется. Порой бывает, что с возрастом человек меняется, утрачивает те моральные качества, что были в него заложены в детстве, но Ли, казалось, не поменялся: каким был в тридцать, когда меня, ещё двадцатилетнюю, вели к алтарю, таким и оставался в тридцать пять. Он всегда старался отвлекать меня, когда я слишком сильно погрязала в собственных мыслях, и сейчас, когда я снова думала о том, как бы было неплохо взять ребёнка из детского дома, тем самым подарив надежду маленькому существу, которого я точно окружу теплом и любовью, Донхэ просто ввалился на кухню и позвал на выставку. Я не могла ему отказать, щёлкнув кнопкой и оставив чайник кипятиться уже без нашего присутствия, пошла собираться: да, заранее оговаривалось, что скоро пойдём на выставку вместе, потому я подготовила красное платье и туфли на невысоком каблуке, затянула волосы в хвост и слегка мазнула губы тинтом. Муж оделся и того быстрее, и совсем скоро передо мной открывали дверь такси, сажали и осторожно пристёгивали, чтобы я не дай бог в процессе поездки не упала, и мою руку тотчас сжали, а я сама опустила голову на плечо Донхэ.       Он был моей опорой и поддержкой на протяжении многих лет, многих дней, потому я доверяла ему действительно во многом, посвящала в свои планы, если таковые были, лишь он один мог стоять у меня за спиной и смотреть, как я рисую. Не скажу, что он знал обо всех моих тайнах, которые в большинстве своём скрывались под тёплым одеялом мыслей, но мы точно могли обсудить многое, довериться и не пожалеть потом, что что-либо сказали. Мы ехали до галереи недолго, всего минут пятнадцать, но уже по прибытию стало ясно, что задержимся мы тут надолго — слишком уж быстро мой муж нашёл здесь знакомых, которые будто вдохнули в него кислород, а затем я отлучилась с Миной, женой Шивона, и их маленькой дочкой Шиён, которая слишком очаровательно глядела на картины, что окружали её со всех сторон. Мину я знала давно, она являлась моей сонбэ и преподавателем в академии, которую я окончила пять лет назад, так и не поступив в университет из-за работы и желания Донхэ, и до сих пор являлась цветущей и прекрасной женщиной, у мужа которой сердце заходилось учащённым ритмом. Это было видно по Шивону, что с трепетом относился к жене, к дочери, которую целовал в щёки, не боялся запачкать свой костюм, поднимая её на руки и слыша искренний детский смех.       — Шивон, видимо, соскучился по Донхэ, — Шиён крутилась рядом с детьми других художников, а мы с Миной стояли немного в уголке и разговаривали — вся атмосфера, пропитанная красками, маслом и разношёрстными деятелями искусств, настраивала на приятные диалоги, но, кажется, подруга снова хотела поговорить на тему, мне не особо приятную. Я, в принципе, предпочитала тактично молчать, когда речь заходила о браке и детях, но сейчас чувствовала всем телом, что Мина снова спросит, когда у нас будет ребёнок, когда мы станем полноценными, хотя я не поддерживала позицию, что если у супругов нет малышей, то они какие-то бракованные, не такие, как все.       Мина была моей подругой, я не могла ей сказать, чтобы она перестала давить на больное, потому предельно вежливо выслушивала её речь о том, что нам с Донхэ надо устроить романтический вечер, который потом плотно перетечёт в постель, и на этом моменте я предпочла затеряться в толпе, молчаливо глотая слёзы и надеясь, что подруга меня когда-нибудь поймёт. Завидовала ли я тому, что у семейства Чхве была дочка, ребёнок, такой любимый и долгожданный, которого любили все: и родители, и родственники? Конечно же, мне было неуютно от этих чувств, ведь хотелось испытывать такое же счастье, и в тот момент, когда я снова уничтожала себя внутри резкими словами, аккуратно уткнулась в чьё-то плечо. Странно, но от этого пиджака пахло так же, как от Донхэ, на ощупь рука была похожей, только вот голос, произнёсший «госпожа, у вас всё хорошо?» точно дал мне понять, что, во-первых, это не мой муж, во-вторых, нет, у меня не всё хорошо.       Я подняла голову, немного отпрянув от незнакомого мне художника, и его лицо, весь его облик я воспринять смогла лишь по частям: вот улыбчивое смугло-загорелое лицо, кольцо в ухе, пряди высветленных белых волос и обеспокоенная заботливая улыбка. Я не знала, кто это, видела впервые, а сознание металось, как в агонии, потому что именно этот мужчина обратил внимание на моё состояние, когда казалось, что всем, даже лучшей подруге, всё равно, что я чувствую, потому что она продолжит давить и давить, в итоге вынудив меня прервать общение и стоять дома у мольберта, замазывая все прорези в картине красками. В последнее время мне было плохо, очень плохо, и казалось, что все отказывались замечать, что меня что-то гложет, отказывались разговаривать со мной и ждать, когда я раскроюсь, заплачу и просто пойму, что мне нужен специалист. Когда все замужние счастливы в браке и имеют, по крайней мере, одного ребёнка, начинаешь чувствовать себя белой вороной, у которой никогда не будет детей из-за бесплодия — и ведь не скажешь никому, насколько ты хочешь забеременеть, родить.       — Да, конечно, лучше не бывает, — выпалила я прямо в лицо блондину, который отшатнулся от меня, не ожидал такой реакции, а потом внезапно мне улыбнулся — искренне, сочувствующе, заинтересованно, но как только увидел кольцо на безымянном пальце, отвёл взгляд. Он выглядел старше Донхэ, хотя в чертах этого мужчины было практически юношеское очарование, когда человек не обременён семейной жизнью и невзгодами, что могут появиться, если есть жена и дети. Я недолгое время оглядывала его, а потом поняла, что это неприлично, потому сложила руки впереди, расслабленно улыбнулась, меняя одну маску на другую, и поклонилась, извиняясь за пылкие слова, похожие то ли на сарказм, то ли на что-то ещё: — Прошу меня простить, просто я немного в растрёпанных чувствах от красоты, что здесь представлена, давно с мужем на выставке не была.       — Я тоже давно не ходил на такие мероприятия, — мужчина перехватил два фужера с шампанским у официанта, который будто не заметил исчезновения бокалов с алкоголем, и протянул один из них мне. — Давайте тогда выпьем за знакомство. Ким Чонун, близкие люди называют меня Йесоном, а вы?..       — Мин Хара, — я улыбнулась, и стенки фужеров соприкоснулись с лёгким приятным звуком; на удивление, напиток был вкусным, я даже захотела бутылочку себе в коллекцию, чтобы потом распивать по вечерам, сидя на кухне, и знакомство перестало казаться каким-то отчаянным. Просто два человека пересеклись на выставке, наверно, так и положено знакомиться людям искусства, что могут обсудить разные техники рисования, спонсоров, ну и поговорить на абсолютно разные темы, которые точно не касаются брака и иже с ним. — Рада познакомиться. Вы художник, не так ли?       — Конечно, — Йесон предложил мне локоть, но я слегка выставила вперёд ладонь, показывая, что этого делать не стоит — где-то здесь ходят друзья мужа и непосредственно он сам, моему новому знакомому ни к чему проблемы и новые звания, которые он точно не хочет иметь. Видимо, Чонун тоже это понял, потому не стал настаивать и оглянулся, будто пытаясь понять, кто же из таинственных мужчин, что рисовали на огромных полотнах, был моим мужем — меня эти поиски даже позабавили. — Я впервые на выставке как автор картин, а не организатор, если честно, не знаю, как здесь всё проходит, потому, если вы, конечно, желаете, может, проинструктируете меня?       Завязался совсем уж лёгкий и непринуждённый разговор, в течение которого Йесон показывал мне свои творения, которые лично я бы купила за миллионы вон — настолько мне приглянулась его техника, его чувственность, сокрытая в чертах лиц разных девушек и парней, что дышали, как и сам художник, юностью и свежестью. Он не показался закостенелым, как некоторые друзья моего мужа, наоборот, открытость, не свойственная старшему поколению, привлекала, увлекала и заставляла с ним разговаривать, заслушиваться сладкими речами, а под конец вообще дать свой номер телефона, потому что он бы с удовольствием нарисовал мой портрет. Я была очарована, голова кружилась, наверно, не только от шампанского, но и от обаяния художника, и с непривычки забылось, что меня, оказывается, ждут, Донхэ звонил уже пару раз, и я чувствовала, что если не отзовусь сейчас — то придётся потом смотреть на раздосадованное лицо и беспомощно опущенные уголки губ.       Жаль, что в тот момент, наверно, по глупости, не заметила, что Йесон обхаживал меня не как сестру по ремеслу, которая готова обсуждать с ним полотна Эдгара Дега, Чон Сона или Сим Самджона, а как женщину, которой был очарован. Из-за пузырьков в шампанском, что ударили прямо в голову, я не заметила, как он практически в танце подвёл меня к дверям на улицу, где уже ждал Донхэ, взял фужер из-под выпитого алкоголя и на прощание поклонился, слегка одарив моего мужа улыбкой, смешанной с извинениями. Как только я обернулась, мой благоверный слегка покачал головой, помогая натянуть пальто, и осторожно повёл к выходу, уже подозревая, что для одного дня выставки у меня слишком много впечатлений, и всё благодаря мужчине, что вывел меня из толпы, чётко определив, кто из ожидающих кавалеров является моим мужем, и забрал бокал, на секунду соприкоснувшись пальцами.       — Я не слышала звонков, прости, — проговорила я, опуская голову на тёплое плечо Донхэ, когда мы уже сели в такси и поехали домой, — слишком заговорилась со своим новым знакомым.       — И каков он?       Я потерялась, что сказать — не знала, как именно преподнести информацию о том, что полотна этого мужчины вселили в меня странное чувство, будто я витаю в невесомости, а в животе в это время распространялся вакуум восхищения. Даже картины Донхэ такого восторга у меня не вызывали, что было очень стыдно, ведь я, как жена, должна подчиняться мужу во всём: он сказал «восхищайся», а мне нужно в этот момент упасть на колени и с придыханием сказать «чудесно». Это уже какой-то фарс, театр, которому никак не верится, и Ли понимал — мне нужна встряска в жизни, чтобы я могла испытывать многое так же, как и сейчас: с восторгом, вдохновением и колотящимся сердцем, будто в агонии. Мужчина прижимал меня к себе, а я всё уплывала в дальнейшие мысленные разговоры с Чонуном, который поразил красноречием и обходительностью, свойственной художникам новой волны, к которой я себя тоже относила.       Приехали домой мы достаточно поздно, так как до этого попали в пробку, и я ещё спала, пока Донхэ расплачивался и думал, будить меня или внести домой на руках, как после свадьбы — знал, что я набрала всего немного веса и всё равно оставалась лёгкой. В момент этих раздумий я и проснулась, сразу давая понять, что буду категорически против любых действий со мной, самостоятельно выбралась из такси, поблагодарив за поездку, и пошла под руку с мужем к жилому комплексу, в котором все эти пять лет мы и находились. Мужчина сохранял спокойствие и даже молчал, лишь в лифте позволил себе вольность, ведь знал — пускай камера записывала всё, он поцеловал меня нежно и трепетно, и я чувствовала, чего он желал сейчас. Мне не хотелось снова половину ночи стонать под мужем, я слишком устала, и Донхэ уважал мой выбор, слегка погладив меня по запястью и невинно улыбаясь. Он был уже в том возрасте, когда хотелось давно качать детей и покупать им какие-либо безделушки, лишь бы не плакали, но не иметь жену, которая сама напоминает в некоторых моментах ребёнка.       Знала ли я, что совсем скоро мы с Чонуном встретимся снова? Не особо. Но сообщение в пять утра с его адресом и словами, что он хочет нарисовать мой портрет, чётко говорило о том, что я очаровала одинокого странника жизни, у которого давно так не горячилось сердце, как сейчас.

* * *

      Донхэ абсолютно спокойно после завтрака отпустил меня развеяться, и я, доехав до нужного торгового центра, заставила таксиста списать за поездку деньги и назначить новый маршрут — теперь до студии Йесона, который меня уже ждал. Я не знала, что за чувство мною владело, когда я в тайне от мужа ехала к художнику, что пообещал нарисовать точный и восхитительный портрет, и некоторое время стояла перед дверьми его дома, не решаясь позвонить. Честно, я впервые выступала натурщицей, и эта роль мне действительно льстила — я могла расположиться как угодно, только не дёргаться, чтобы не дай бог не нервировать Чонуна. Через секунду я позвонила, и дверь мне открыл сам художник, выглядя при этом противоположно своему вчерашнему вечернему образу: растрёпанные светлые волосы, широкая цветастая рубашка и штаны, которые точно не стесняют движений. Я поклонилась ему, польщённая оказанным мне вниманием, и с помощью хозяина дома сняла пальто, а затем избавилась и от сапог, надевая мягкие тапочки и улыбаясь на предложение выпить по чашечке кофе.       — Извините, что я вот так спонтанно написал вам, тем более так рано, но я просто понял, что моё вдохновение ждать не будет, а потом просто улетит, — Йесон варил кофе в турке, приятный аромат распространялся по кухне, которую я осматривала со всех сторон. Бежевый с золотистым — удачное сочетание, даже если не смотреть на немного запачканный синим цветом подоконник и баночки с красками, стоящие почему-то под батареей, помещение выглядело свежо и очень даже неплохо. Правда, я бы добавила цветов, что обрамляли бы окно, но украшения уже идут на волю хозяев, а не несчастных художниц, которые любят спорить на темы сюрреализма и кубизма. — Вы очень прекрасны, госпожа Мин.       — Благодарю, — смущённо отозвалась я, когда мужчина разливал горячий напиток по кружкам и передавал мне сахар и сливки, дабы я смогла разбавить черноту сладостью. — Думаю, нам стоит перейти на «ты», всё-таки в одном котле варимся и сейчас будем находиться вместе…       — Ты права, — улыбка Чонуна заставила меня ответить взаимностью и пригубить восхитительный кофе, и я даже закрыла глаза, наслаждаясь. — Ты решила, как хочешь выглядеть на портрете?       Честно, я была без понятия, что и сказать — без раздумий прыгнула в такси, доехала до нужного дома, пришла к художнику, но банально не знала, как надо будет встать, улыбнуться, слава богу, что оделась под стать своему образу, который господствовал в голове. Белая блуза, светло-кремовые штаны и пышный хвост волос, кажется, я выглядела очень хорошо, и если бы Йесон не поглядывал на моё кольцо, время от времени вздыхая от безысходности, я бы не сомневалась в своей неотразимости. Незамужние девушки прекрасны — они вольны, как птицы, с ними можно заигрывать без вреда здоровью и состоянию, а такие, как я, будто сразу становятся порченными для других мужчин, лишь единичные ценители могут увести женщину из семьи. Права была моя школьная подруга, сказавшая, что если пьяная жена приходит домой и не пристаёт к мужу, то это уже не только его жена; до смешного, но потом мою дорогую шутницу действительно увёл от благоверного любовник.       — А какая у тебя мастерская? — я с любопытством кинула взгляд на пальцы Йесона, не испачканные в красках, и меня заинтересовал его привычный распорядок: как к нему приходит Муза, в какие часы он спит, от неё избавившись, как он считает нужным вычищать кисточки и ухаживать за ними. — Чисто профессиональный интерес, я же тоже рисую, а у нас с Донхэ одна мастерская на двоих, и кажется, мы порой друг другу мешаем.       — Пойдём.       Чонун был из того рода мужчин, что без разрешения не прикоснутся и не протянут руку, если только для помощи, чтобы человек не сорвался вниз, в обрыв. Будучи джентльменом, он следил за малейшей реакцией женщины, когда она находится рядом, и я этого не замечала, но его взгляд часто останавливался на моих губах, руках, волосах — на всём, чем можно вздёрнуть, что можно поправить, чтобы потом выстроить модель поведения. Если девушка нервничает — нужно заставить её расслабиться какими-либо шутками, если она молчит, то начать говорить первым, причём на тему, в которой она точно разбирается, но Ким не замечал никаких сигналов лично у меня, потому что мне было комфортно находиться рядом с ним. Странно, но так же тепло и уютно мне было только с Донхэ, что открывал передо мной все двери, помогал доносить мольберты и порой шутки ради мазал мои щёки и шею краской или маслом. Я ругалась на него, выходила из мастерской, тем самым освобождая ему простор для творчества, а когда приходила обратно, то иногда мои картины оказывались законченными, жаль, что не так, как я изначально всё представляла.       — Вот и моя скромная обитель, — я зашла в студию, дверь которой мне открыли, и слегка раскрыла глаза, увидев перед собой помещение, заполненное мольбертами, но при этом пространство было организованным: готовые картины в одной стороне, наброски — в другой. Все краски расфасованы по тонам, от светлого к тёмному, кисти — новые, будто ни разу не использованные, и я бы потерялась во всей красоте, если бы Чонун не закрыл мой рот, слегка приподняв подбородок. — Тут нет ничего удивительного, обычная мастерская.       Может, для него это была «обычная мастерская», но я-то совсем не ожидала чистоты и порядка, что не захотелось даже пачкать своими ногами пол: всё это характеризовало мужчину как педанта, которому проще самому отдраить помещение, потому что, во-первых, это явно приносит удовольствие, во-вторых, не затратно по деньгам. Ким галантно подал мне руку, как вчера, и мне на секунду показалось, что мы знакомы с ним на протяжении очень долгого времени: не двух дней, когда я просто сорвалась и приехала к нему, польщённая вниманием постороннего человека и предложением нарисовать мой портрет, а двух столетий. Мужчина подводил меня к каждому уголку своей творческой комнаты, рассказывал практически о каждом отдельном предмете, завораживал меня тем, что открыто называл магазины, в которых что-либо покупал, и я всё больше проникалась к нему симпатией, но чётко очерчивала границу, за которую нельзя заступать.       Мы долго думали, как меня расположить, и в конечном итоге я встала перед окном, боком к художнику, и приняла позу, которую Чонун давно хотел срисовать с референса, что идеально подошёл к моему характеру. На сегодня мы закончили наброском, и я осталась довольна — утончённая на портрете фигура вызывала у меня самую настоящую и добрую зависть, вследствие чего я решила, что завтра плюну на всё и пойду в спортзал, подговорив Донхэ или его сводного брата Сонмина. Возможно, удастся подговорить и его жену Са Ын, дабы не я одна отдувалась, да и сама женщина как-то вскользь упомянула, что после рождения второго ребёнка её живот оставляет желать лучшего, да и вокал будто бы с каждым прибавляющимся килограммом стал ухудшаться. Намёк, как говорится, понят, потому я и отправила ей сообщение, готова ли она всего лишь спуститься на первый этаж своего жилого комплекса и пойти со мной заниматься фитнесом.       — Спасибо тебе за отзывчивость, — мы стояли у подъезда с Йесоном, ожидая такси, и я поклонилась ему, благодаря за новый опыт — меня ещё ни разу не рисовали, даже Донхэ, даже набросками, и это, если честно, немного огорчало. — Надеюсь, наше общение на этом продолжится.       — Тебе не стоит беспокоиться, — я вновь поклонилась, а потом краем глаза заметила подъехавшую машину, что должна была меня забрать и увезти к мужу. — Я поехала. Спасибо, я хорошо провела время.       — И я тоже.       Мы сблизились слишком быстро, резко, неожиданно — так не бывает между замужней женщиной и неженатым мужчиной, но слухи нас обогнули стороной, как и все подозрения Донхэ, когда я вернулась из «торгового центра» без покупок, зато с широкой улыбкой и горящими глазами. Лихорадочный блеск можно было заметить издалека, и моя мать, изредка бывающая у нас дома, потому что дела творческой молодёжи её не касаются, покачала головой, сидя с нами за одним столом во время ужина.       — Странно, ты поехала в магазин, но вернулась ни с чем, ты уверена, что нам не стоит поговорить по поводу этого? — когда мама ушла, Донхэ сложил руки сзади и посмотрел в моё лицо, будто надеясь на свои знания физиогномиста.       — Прости, — я покачала головой, — я соврала. Была у знакомого художника, ты его вчера видел на выставке, он мой портрет рисовал.       — И каков этот твой художник? — я отчётливо слышала в голосе мужа подозрение и ревность, и эти чувства окатили меня ледяной водой, заставив стремительно обернуться и поставить бокал с вином на кухонный гарнитур.       — Он хорошо рисует и прекрасно заговаривает зубы, даже не смей меня подозревать в измене, — я сама поразилась голосу, как и Донхэ, смогший удивлённо вскинуть бровь. — Не изменяла и никогда не изменю, даже не смей допускать мысль об этом.       Мы были злы и раздосадованы, в постели отвернувшись друг от друга, Ли даже никак не прикоснулся ко мне, не погладил, не пожелал спокойной ночи и просто накрылся одеялом с головой. Из нашей квартиры никогда не слышалось громких ссор, мы не ругались, разбегаясь по углам и дуясь, потом прося друг у друга прощения и восстанавливая свои хрупкие взаимоотношения — мы просто не разговаривали, лишь через время приходя к какому-то компромиссу. Этот раз был точно таким же, и мы не взаимодействовали несколько дней, порой даже просыпаясь в разное время, занимаясь своими делами, и не кидали друг на друга взгляды даже тогда, когда работали в одной студии. Один мужчина, просто решивший меня нарисовать, поселил маленький разлад в нашей семье, но я продолжила ездить к Йесону, а он — меня рисовать, каждый раз говоря мне, что я прекрасная натурщица, сама по себе очень красивая и чувственная. В показе портрета мне было отказано, пускай и не резко, но ощутимо, видимо, Чонун хотел хоть что-то скрыть от меня, пускай за время таких встреч мы действительно очень сблизились, да и скрывать нам особо нечего — просто дружба, просто общение, просто кофе с молоком в его студии, когда страх пролить напиток на пол преобладает над природной способностью к флирту.       Я смогла официально познакомить своего мужа и Йесона на одной из выставок, где мы с мужем были специально приглашёнными гостями — в то время Донхэ работал ещё и критиком, всматривался в различные акварельные техники, выявлял недостатки и хвалил достоинства, а Чонун был соучредителем мероприятия. В нём текла воистину предпринимательская кровь, и пускай он не заводил «выгодных» с этой точки зрения знакомств, что-то цепляющее в его взгляде мой муж заметил, но ещё лучше увидел то, какими глазами Ким смотрит на кольцо на моём безымянном пальце. Будто хочет сорвать, переплавить, испарить, сделать всё, лишь бы этих оков не существовало и я была свободной девушкой — именно такими глаза Йесона описал Донхэ, вцепляясь в мои руки. В моей жизни появилось достаточно мужчин, которые боялись меня потерять и хотели окончательно сделать своей, пускай об одном (своём муже) я знала слишком много, в то время как о другом (своём друге) я знала чертовски мало. Ну любит он джаз, немое и чёрно-белое кино, ну пьёт он не совсем обычный кофе и рисует маслом — и что? Я знала его привычки, вкусы в некоторых вещах, но до сих пор не могла определить, какой у него характер, цели в жизни и темперамент, потому что со мной он был слишком вежливым, а наедине с Хэ я его тем более не оставляла — порвут друг друга, растерзают, вцепятся в глотки и заставят умереть.       За день до той судьбоносной выставки, когда я познакомила двух несомненно важных мужчин в своей жизни, я уехала с утра пораньше к Йесону, и я чувствовала в тот момент, что его лучше не трогать — он заканчивал картину и даже не улыбался, его глаза потухли и опухли, но он держал в руках кисточку твёрдо. Он являлся волевым человеком, что доделает всё до конца, несмотря на сложности, лишь потом я поняла, насколько ему было трудно не говорить со мной в эти мгновения, не смеяться, не сыпать шутками и не флиртовать. До него дошла очевидная безысходность всего положения — я замужем, слишком младше, а ещё никогда не подам на развод из-за привычки и привязанности к Донхэ. Наверно, именно поэтому он и захотел познакомиться с моим мужем, поговорить с ним, пускай на людях и сдерживая предательские слёзы, но всё же желал обелить меня перед ним, хотя подсознательно знал, что это будет трудно — Хэ отличался пессимизмом и часто продумывал плохие пути развития. Переубедил ли Йесон моего протеже в делах постельных — я не знаю, но в нашей семье с тех пор царила одна лишь идиллия.       — Я хочу познакомиться с Донхэ, — я помогала художнику закатать рукава рубашки и включить кран с горячей водой, когда он это сказал, и я поразилась улыбке, что притаилась в уголке его губ. — Вы же сегодня придёте на выставку?       Мы оба знали, что по городу проходит только одна выставка, и также догадывались, что мы там точно будем присутствовать; мне пришлось кивнуть, а потом я обнаружила пятно от краски на своей щеке и принялась тереть его с мылом. Ким всё это время смотрел на меня, не мог отвести взора, а когда я всё же перехватила его взгляд, то быстро отвёл, на ощупь находя полотенце и вытирая им ладони. Между нами повисло какое-то неловкое напряжение, я прочистила горло и вымыла лицо, благо, косметику в последнее время не наносила вообще, а потом вздохнула, приходя в себя и вновь смотря в зеркало. Йесон стоял спиной ко мне, явно скрывая напряжение, что сковало плечи и пальцы, что мелко дрожали, но он пытался справиться с собой ради меня, чтобы я не волновалась и не ходила из угла в угол. В те самые секунды я поняла, что он единственный человек, который мало того, что знает о моём несчастливом диагнозе, так ещё и не осуждает, что я такая слабачка и не могу выносить ребёнка. Он знал обо мне всё, изучил целиком и полностью, но если бы я захотела хоть что-то познать в Йесоне, то ворота оказались бы закрытыми — там слишком много чисто чего-то «его»: мыслей, чувств и желаний, и я не знала, в каком объёме в каждом из этих уголочков припрятана я, маленькая, компактная, которую можно взять и положить с собой в карман.       — Я там буду как соучредитель, так что моё дело будет точно не пить алкоголь, — Чонун улыбнулся, а вскоре с его губ сорвался смешок. — Но я надеюсь, что ты с Донхэ хорошо проведёшь время.       Я оставляла Йесона в смешанных чувствах, выезжая из двора его дома, я видела, как он весь скукожился, стал ещё меньше, будто всю жизненную силу высосали из этого мужчины, что старался не унывать и не показывать даже мускулом, что ему больно. Он осознавал, что это буквально последние часы, когда мы провели вместе, наедине, а я же думала, что наш контакт точно налажен, мы не будем никогда порознь и постараемся даже после написанного портрета сохранять общение. Всё больше погружаясь в собственные чувства, Чонун понимал, что мы не можем быть вместе, и я не замечала все тревожные звоночки, что появлялись, стоило мне взглянуть в его лицо. Приехав к Донхэ, я изъявила желание посетить выставку, но выглядела слишком задумчивой, будто вовсе не она меня волновала, а нечто другое, то, на что мой муж точно не мог повлиять. Он потом сказал, что я была странно отстранённой, хотя ничего не предвещало плохого настроения или каких-то переживаний, что не дали бы спать всю ночь: день протекал нормально, по обычному расписанию, Ли принял и понял, что мне хочется общаться с другими мужчинами, другими людьми, и с моей стороны не было никакого ни романтического, ни уж тем более сексуального подтекста. Я искала поддержки, не жалости, и честно, я не жалела, что открылась Йесону и однажды, плача, рассказала о своём диагнозе.       «Это не приговор, — сказал тогда мужчина, улыбнувшись. — В конечном итоге, можно взять ребёнка из детдома, это будет как плюсик в карму. Я уверен, ты вырастишь его в ласке и любви».       Да, именно так. Не «Вы с Донхэ», а «Ты». Не верил Чонун в чувства, что муж испытывал ко мне, они ему казались то ли наигранными, то ли неискренними, хотя это одно и то же, если честно, потому он и отводил глаза, когда говорил о Хэ, если о нём заходил разговор.       Мы собирались на выставку долго: на меня накатило вдохновение, и я около двух часов сидела перед холстом, молча водя по нему кисточкой; Донхэ всё это время смотрел на меня, стоя в проёме двери, и грустно улыбался, осознавая, что не он меня так вдохновляет, а другой мужчина. Его трудолюбие, складка меж бровей, когда он работает, его вечно запачканные красками руки трогали мою сопящую музу, что внезапно просыпалась и говорила, что мне тоже пора взяться за кисти и переносить образы из головы. Мужу, смеясь, пришлось насильно оторвать меня от студии, заставить вымыть руки, а потом посадить на стиральную машину, обнимая и утыкаясь носом куда-то мне в ключицу. Такие приступы нежности у него случались не особо часто, и я прикрыла глаза, прижимая его к себе в ответ и зарываясь лицом в его волосы.       Донхэ был невообразимо нежным в постели, и, если честно, я не поняла, как обычные объятия переросли в страстные поцелуи, отсрочившие наше пребывание в галерее ещё на час. За то время, что мы жили вместе, муж успел меня очень сильно расковать, приручил к своим вкусам и сформировал мои, потому нам обоим нравилось, когда я находилась сверху, а он сжимал мои ягодицы, направляя. Я стискивала его плечи, двигаясь, пыталась восстановить дыхание, но оно каждый раз сбивалось, потому в груди всё горело, а когда мы кончили одновременно, я сползла на подушки и поймалась в крепкие объятия и нежный поцелуй, давший мне понять, что от меня этому человеку нужны не только секс и деньги. Мы оба нуждались в любви, и кажется, именно в тот момент, лёжа обнажённой на простыне рядом с Донхэ, что гладил меня по волосам, я наполнялась любовью и осознавала, что вот она — моя судьба. Спустя столько лет после свадьбы я многое поняла, и да, дело в принципе «стерпится — слюбится», что помог мне не задохнуться.       Я застегнула молнию на боку персикового платья и вышла вместе с мужем под руку из дома — такси уже приехало, счётчик накручивался за ожидание, и вскоре мы были уже в машине, в объятиях друг друга. Надо же, нам понадобилось всего несколько секунд нежности и пара минут в постели, чтобы всё понять, смириться и воспарить к небу.       У галереи уже было много машин, слышалась музыка, и мы с Донхэ влились в атмосферу, где нас никто не знал — мы не встретили ни единого знакомого, что меня несравненно радовало, и я будто растворилась в картинах, рассматривая каждую и давая свои комментарии мужу, что записывал всё для журнала. В какой-то из моментов я даже забыла, что Чонун хотел познакомиться с Хэ, а потом стала судорожно писать ему сообщение, потому что не видела даже намёка на него, будто мужчина решил отсидеться где-то в каморке. Ответ пришёл практически незамедлительно: Ким сказал, что сейчас подбежит к нам, потому что увидел нас на камерах, и я удерживала мужа в зале, даже когда мы обсудили каждый портрет, каждую картину, каждую технику.       — Хара! — вырвалось рядом, но подбежавший художник понял свою ошибку и поклонился мне. — Мне не стоило так резко наскакивать, прости. Я очень рад вас видеть.       Знакомство Чонуна и Донхэ вышло… немного странным и скомканным, потому что вдохновившийся мною художник представился Йесоном, своим именем для близких, да и во взгляде было что-то странное, когда он видел, что я обхватила руками локоть Ли. Они говорили на общие темы, что касаются выставок, картин, и уже только потом со вздохом Ким произнёс, что вскоре он вынужден уехать отсюда, так и не успев познакомиться с разными интересными людьми. «Хара знает, я организую выставки, сам начал рисовать недавно, но понял, что этот город не любит меня так же, как и я его», — какими бы поэтичными не были слова, их подоплёку я поняла только потом, не сейчас, когда он с грустью улыбался, вертя в руках бокал перехваченного у официанта шампанского. Столь великолепный, учтивый и вежливый человек, что не скажет ничего плохого, своими словами заставил меня вздохнуть и отвести глаза, а Донхэ, что достаточно с подозрением относился к нему, пожелать удачи во всех начинаниях. Знала ли я, что вижу Чонуна в последний раз? Нет, совершенно нет.       Он продал квартиру вместе с аккуратной студией и переехал в Шанхай приблизительно через месяц после той выставки, но мы не могли всё это время общаться — случилась череда свадеб, где я выступала подружкой невесты, потом мы с Донхэ ездили в Японию, а затем вообще уехали к его родителям. Ещё через неделю мне пришла с курьером большая посылка: в то утро я даже не переоделась из ночного халата, потому что всё время была странная слабость и я даже, из-за возникнувших сомнений, послала Донхэ в аптеку, чтобы точно удостовериться в том, что со мной всё нормально и в моём теле нет никаких изменений. Я расписалась за доставку и в смешанных ощущениях прошла в гостиную, держа достаточно увесистую посылку с чем-то прямоугольным; спину скрутило, я вспомнила о том, как мы сидели с Йесоном в его студии, а потом я схватила канцелярский нож и принялась избавляться от упаковки. Выпало что-то маленькое и прямоугольное, бумажный конверт, и я подняла его с пола, прислонив обнажившийся холст к стене. Я присела, скрещивая ноги по-турецки, и вскрыла рукописное письмо, что взбередило во мне буквально всё, потому что такого откровения в своей жизни я никогда не видела.       «Здравствуй, дорогая Хара.       Я много дней думал, как бы тебе о многом рассказать, и, честно сказать, не мог признаться самому себе, насколько слаб и морально уничтожен был тем, что ты замужем. Дело в том, что ты являлась не только музой для меня, источником вдохновения, что заставлял творить, но и влюблённостью — прекрасной, сладкой, и возможно, твоим портретом, что я начал писать на следующий день после нашего знакомства, я хотел признаться тебе в любви.       Извини меня за то, что пользовался твоим расположением, держал рядом и пошатнул доверие Донхэ к тебе — он хороший человек, пускай несколько своеобразный, но я видел, что вы счастливы, и от этого ещё больше страдал. Ком поднимается сейчас к горлу, и хоть я старше твоего мужа, влюбился в тебя, как простой мальчишка. Ты мне снилась ночами, присутствовала в моих буднях и не отпускала никогда в мечтах, хотя я себе строго-настрого запретил даже думать о тебе. Ты занята, ты замужем, и я не смею больше навязывать тебе своё общество и делать так, чтобы мнение со стороны о тебе хоть как-то запятналось.       В прощальном абзаце хочу признаться тебе в любви: ты самый светлый и самый хороший человек, и я очень хочу, чтобы твоя болезнь, о которой ты мне рассказала, ушла, а все твои мечты сбылись, потому что ты этого заслуживаешь. Спасибо тебе за миги счастья, что ты мне принесла, спасибо за общество и утешение, что подарила, но я хочу, чтобы мы прекратили наше общение. Я поменял номер телефона, избавился от всех старых контактов, чтобы начать новую жизнь, и прошу, ты тоже не вспоминай меня. Я уезжаю в совершенно другую страну и желаю, чтобы ни одна душа меня там не знала.       Чонун».       — Хара, я пришёл, — я спрятала письмо в кармане халата, в груди всё сжалось, потому что я не успела осознать все слова Йесона, а потом подошла к мужу и приняла заветную маленькую коробочку. На розовом картоне была изображена счастливая пара, смотрящая куда-то вниз, а на самой упаковке было написано «Wondfo». — Ты точно уверена?       — Я просто хочу убедиться, — проговорила я, удаляясь в туалет.       Минуты казались вечностью, и за то время, пока я ждала хоть какой-то реакции от теста на беременность, я успела пару раз перечитать письмо Йесона: его слова, стиль написания букв сделали мне больно, и я только осознала, что он скрывал от меня себя настоящего. Он любил меня и ненавидел себя за чувства, что ко мне питал, и в тесном пространстве я ходила взад и вперёд, надеясь, что таким образом приду в себя. Я бы и забыла про то, что сделала пять минут назад, но проявившиеся две полоски заставили меня расширить глаза, открыть рот и выронить из рук письмо Чонуна. Такого просто не может быть. Такого не бывает.       Я же бесплодна.       Лишь потом я узнала, что несколько лет меня просто преследовали гормональные сбои, которые не позволяли мне забеременеть, но время и некоторые препараты, что я пила, помогли восстановить баланс гормонов, и я точно сейчас осознала, что мы зачали ребёнка в тот день, когда собирались в галерею, где мой муж познакомился с Йесоном.       Я стремительно подняла клочок бумаги, схватила тест на беременность и бросилась к Донхэ, дорога к которому была будто бы слишком долгой и трудной — я не знала, как сообщить ему новости, а когда заметила его рядом с распакованной картиной, в которую он вглядывался, то вообще замерла на месте. Я осторожно делала шаги вперёд, а потом молча, без слов, показала две полоски, дрожа и выдыхая так, будто прямо сейчас заплачу — я действительно не знала, как себя вести, страшно разнервничалась, а муж повернул ко мне картину. В его глазах смешивались радость и отчаяние, потому что он очень удивился моему ставшему интересным положению, а также огорчился тому, что такой холст был смазан.       — Я беременна, — и только лишь затем мой взгляд опустился вниз, на картину; тотчас всё выпало из рук, я зажала рот руками и упала на колени.       — А он тебя любил, — произнёс Донхэ, прислоняя подарок Йесона к стене и присаживаясь рядом. И пускай я думала, что муж меня оттолкнёт, он обнял меня, утыкаясь носом в мою шею и шепча: — И я рад за нас.       Это был тот самый портрет, который Чонун начинал в студии и рисовал всё то время, что я оставалась у него, пускай и осознавала, что некоторые детали он добавлял по ходу дела. Я плакала и сквозь слёзы смотрела на всю обстановку, смазанную, как и мою фигуру, и выделялась лишь единственная деталь, что приковывала внимание и заставляла смотреть только в центр картины. Там была моя рука, на удивление чётко прорисованная, и на ней явственно выделялась деталь — обручальное кольцо, блестящее в свете солнца. Я не могла себя остановить, плакала, обнимая плечи, и осознавала, что эта небольшая сказка подошла к концу. Йесон, чтобы не испытывать чувств, которые были запретны, просто сорвался с места и уехал, оставив мне своеобразный прощальный подарок, дабы сказать, что я важная для него, но он всё понимает.       Моя мечта исполнилась, Ким Чонун, но в моём сердце, где была совсем маленькая частичка тебя и желания с тобой общаться, в тот день умерла. Спасибо за подарок и то, что не стал настаивать на своих чувствах, лишь позволив себе нарисовать мой портрет.