Я скучаю

— Знаешь, я всё ещё помню…       Кэйа тащит венок светяшек, тщательно отобранных и собранных долгими муторными часами. Чтобы потом улыбнуться и вогрузить эту конструкцию на красную макушку, и любоваться. Любоваться долго-долго, пока Дилюк не засмущается настолько, чтобы отвернуться.       Альберих постоянно провожает его взглядом, когда он отлучается в очередную командировку, чтобы встретиться с импортёрами, пока все видят, а потом тихо, в ночь, проводить последние минуты рядом, наслаждаясь тишиной ночи и друг другом.       Рагнвиндр наконец вернётся, и счастью Кэйи не будет предела. Он вытащит его за пределы города, отведёт на самый высокий холм, и они будут сидеть там до самого рассвета, просто потому, что Кэйа соскучился. Но Дилюк не против. Он рад, рад что чувствует то же, что и этот несносный рыцарь.       Несносный рыцарь его несносно искушает. Верно, иногда он походит на хитрого демона, который всегда добивается чего хочет. Кэйа же считает Дилюка настоящим ангелом. Или богом. Своим солнцем. Поэтому каждый раз, отдаляясь от него, ему становится так холодно, как никогда прежде.       Все минуты разлуки тянутся, тянутся, длятся и длятся. Альберих готов поклясться, в эти моменты он хочет уснуть, уснуть и видеть длинный сон, в котором они вдвоём сидят под этим небом и разглядывают созвездия. Лишь бы не оставаться без тепла, лишь бы быть поближе, вдыхать лёгкий аромат гари и винограда. — Помнишь то рождество?             Да, оно было незабываемым. Дилюк тогда подарил ему шарф, потому что был недоволен его вечно открытой шеей. А ещё тогда они впервые поцеловались. Прямо там, напротив камина. Испуганно, трепетно, словно всё могло сгинуть в один момент.       Кажется именно после этого рождества, Кэйа оказался намертво прикрепленным к нему. Хотя, не сказать, что до этого не был. Все главные воспоминания его жизни были связаны с ним. А все остальные были чересчур мрачные.       Да, верно. Вся его жизнь была сплошным мраком и непроглядной тьмой, а Дилюк был его спасательным плотом. Жалкое зрелище? И пусть, зато им было тепло. Альберих не был уверен, можно ли было назвать их дополнением друг друга, но Рагнвиндр любил называть его своим спокойствием. Он никогда не понимал подобного сравнения, да ему и не нужно было.       Для него Кэйа был готов стать любым, а он и не требовал. Дилюк просил лишь одного — честности. Он всегда просил быть откровенным, не лгать и говорить правду. Пожалуй, это было сложнейшим испытанием для кавалериста. Говорить только правду, будучи человеком… скользким, было довольно сложно.       Альберих не привык быть откровенным. Слишком много всего бурлило внутри, слишком много грязных красок, которые нельзя являть миру. Есть маска прекрасного, дружелюбного капитана, которую так любят все жители Мондштадта. И что, что приукрашено, зато не заставляет беспокоиться. Но Дилюку она не нравилась.       Рядом с ним она трещала по швам, кромсалась и разбивалась на множество маленьких осколков, когда Кэйа рыдал, упавши на колени. Когда его обнимали, успокаивали, укладывали в кровать и мягко гладили по голове.       А когда Дилюк улыбался было очень красиво. Непонятно как, но он всегда находил такой аккуратный момент. Как правило улыбка была короткой, секундным проявлением чувств, но настолько яркой, что Альбериха кажется слепило. А его смех был самой искренней, пускай и нечастой, мелодией, которую он слышал. — Кстати, я ездил в командировку в Ли Юэ.       Когда они вместе ездили туда, Кэйа увидел так много нового, что вспомнить и выделить что-то конкретное очень сложно. Но он отчётливо помнил, как шли Дилюку традиционные костюмы этого города. Казалось, эти ткани были созданы для того, чтобы сделать для него это одеяние со сложным названием. Альберих не стал затруднять себя и свой разум его запоминанием.       Кэйу правда впечатлили огромные горы и пики этого города. Ему понравился нрав местных людей, но всё-таки в Модштадте ему нравилось больше. Уютные улочки уже стали родными, хотя Альберих всегда хвастался, что способен жить в любом месте.       В целом это было верным утверждением. Если рядом будет Дилюк, он готов жить даже на вершине Драконьего Хребта, если сможет просыпаться и смотреть на подрагивающие ресницы. Смотреть, как Рагнвиндр лениво потягивается, зевает и идёт готовить себе кофе, чтобы наконец проснуться.       Только рядом с его сосредоточенным и внимательным взглядом Альберих мог расслабиться. Кажется, ему он доверял больше, чем себе. Себе Кэйа вообще не доверял. Поэтому, когда Дилюк оставлял ему свою спину, доверял свою жизнь, Альберих был счастлив. Его не пугал груз ответственности, но он был искренне рад, что Рагнвиндр может ему доверять. — А когда мы обручились, — Кэйа улыбнулся и поднял руку с кольцом к солнцу, делая глоток вина, — представляешь, Лиза и Джинн сыграют свадьбу уже на этой неделе.       Их помолвка… была красивой. Тихой, без громадных пиров, с близкими людьми. В основном подготовкой занимался Дилюк, поэтому Кэйа наслаждался его трудами. Это был тёплый весенний вечер, Барбара впервые сыграла роль свадебного пастора, поэтому очень волновалась, произнося торжественную речь.       Они оба были одеты в белые костюмы, хотя кавалерист шутил про то, что Рагнвиндр мог бы и надеть платье в такой важный день. — Кстати, кажется именно Джинн поймала букет. Как она тогда засмущалась.       Пока гости общались друг с другом, они бесшумно выскользнули из собора, тихо пересмеиваясь между собой. Они уехали на неделю, в небольшой домик у моря, который так полюбился Кэйе, что Рагнвиндр подарил его своему жениху. Альбериху было сначала неловко принимать дорогие подарки, но Дилюк его несколько разбаловал, тем не менее это было единственной дорогостоящей покупкой. По крайней мере из тех, о ценах которых Кэйа знал.       Слишком многое было в его жизни связано с ним. Слишком. Поэтому когда он уехал в очередную затяжную командировку, Альберих был готов свихнуться. Он не был один днём, однако спать одному было сложно. Ему вообще не нравилось спать одному. Слишком холодно. Как только начинаешь спать с кем-то, в одиночку больше не получается.       Кэйа постоянно проводил время с Кли. Взрывная малышка занимала почётное место в его сердце. Этот ребёнок, пускай иногда и несносный, добавлял в его жизнь новые краски. Он иногда невольно сравнивал её с маленьким Дилюком, и сам смеялся со своих же мыслей.       Они часто сидели с ней вместе с Альбедо. Альберих успел хорошо сдружиться с гениальным алхимиком. Они очень хорошо друг друга понимали, поэтому у Кэйи появился новый человек, с которым он мог поделиться историей из жизни.       Он переписывался с Дилюком, хотя письма шли долго. Дела шли в гору, поэтому требовали его прямого вмешательства. На самом деле, Альберих гордился собой, ведь он смог быть… честнее. Хотя бы с той же Джинн или Лизой. Пожалуй, этому его научил именно Дилюк, впрочем как и гордиться собой. Наверное. — Кли сказала, что ты не страшный, просто слишком угрюмый, — посмеялся Кэйа.       Рагнвидр научил его любить. Научил его говорить правду. Может кого-то это насмешит, но кажется, он научил его жить. Дышать, говорить. Наверное, он бы хмыкнул, если бы услышал это. — Знаешь, каждый раз, когда они узнают, что я сюда прихожу, они так грустно смотрят на меня, — он поднимает голову к небу, которое постепенно розовеет, и сглатывает подступающие к горлу слёзы, — Но… я улыбаюсь, правда улыбаюсь…       Он пытается вытереть слёзы рукавом, но они не останавливаются. — Я… я стараюсь, Дилюк, правда стараюсь, — голос сипнет, срывается, переходит на рваный шёпот, — у меня даже получается. Ты бы наверняка поддержал меня, сказал, что я отлично справляюсь. А ещё сказал бы, что стоит прекратить сюда ходить. Но… я не могу. Просто не справлюсь. Мне хочется думать, что ты рядом. Что ты меня видишь.       Кэйа прижимает колени поближе к себе, пряча красное заплаканное лицо. Ему больно. Кажется, будто лёгкие вот-вот разорвутся, не выдержав напряжения. Мятый венок из светяшек съезжает, заставляя Альбериха поднять голову. — Ты научил меня жить, и я буду. Но, знаешь, — он поправляет цветы на могиле, — я всё ещё скучаю.