Je te souhaite

      Карл цу Шваценберг шумно вдыхает утренний туман, сжимая поводья и едва заметно морщится: ему кажется, что даже воздух напитан кровью и порохом и что ни один дождь никогда их не смоет. Карлу от этого тошно. Карлу тошно от самого себя.       Лейпциг — это огромное, проклятое кладбище, кажущееся в холодной пелене тумана бесконечным. Лейпциг — огромная яма, где лежат грудами мёртвые: искалеченные, разорванные ядрами, заколотые штыками, убитые пулями. Лейпциг — чёрный зверь, что никак не может напиться кровью погибших. Он всё требует и требует себе новых жертв, он хочет пожрать все народы, что приведут ему на заклание.       Шварценберг, как и многие здесь — зверев раб. Разве не они все привели сюда армии: тысячи людей, отправленных на смерть, не они ли приказывали убивать и умирать? И теперь сладость победы смешивается у Карла в душе с горечью потери. Солдаты, офицеры… Все они полегли здесь, убитые зверем. Но он этим не насытился, проклятый.       Лейпциг утащил в своё бездонное нутро достойнейшего из достойнейших. Юзефа Понятовского.       Юзеф был его другом, они вместе воевали, вместе сражались против турок, охотились, спорили из-за зайца… Надеялись вспомнить о всём этом в старости... А теперь его не стало там, на другой, вражьей стороне. Да и были ли они врагами? Подобная мысль казалась даже смешной. И победа теперь почему-то не кажется победой. Чему радоваться, чем гордиться, если волей-неволей Карл поучаствовал в смерти такого удивительного человека… Своего друга.       В конце концов, Юзеф когда-то спас ему жизнь, рискуя своей собственной.       Слёзы сдавливают горло, и земля на миг уходит из под ног. Шварценбергу даже не верится, что это правда. Он переспрашивает, он перечитывает… И кажется, всё равно не понимает. Карлу и правда очень хочется плакать: разве так расплачиваются за такой долг? Разве так теряют друзей? Да только в голове бьётся предательская мысль: в их время только так и теряют. Да уж, хороша услуга… За жизнь смерть. Нет, конечно, Юзеф вряд ли считал это долгом, верно, никогда не ждал чего-то в ответ, да что там, он сам после битвы подарил Карлу удивительно красивые пистолеты, хотя должно было быть всё наоборот. А теперь Юзеф проиграл, волей-неволей уступив победу ему, тоже… своему другу. Только стоили все эти войны, завоевания, конгрессы и политические интриги, стоили ли они стольких жизней? Ведь не только Юзеф Понятовский исчез в бурных вода Эльстера, не одни австрийские солдаты остались на поле боя.       И тогда украдкою катится по щеке слеза, которую Шварценберг даже не решается вытереть.       Когда за Карлом в тысяча восемьсот двадцатом году всё-таки приходит смерть, он к ней почему-то совсем не готов. Да и можно ли быть готовым к смерти? Дыхание становится всё тяжелее, а кашель и вовсе мешает вдохнуть. То жарко, то холодно… Нет, всё-таки только холодно. Так холодно, что судорогой сковывает всё тело. Карл кашляет особенно тяжело, надрывно, дрожа, с трудом приоткрывает глаза.       Перед глазами возникает бледный от раны, сотканный из речного тумана Юзеф.       Шварценберг слабо улыбается, силится приподняться, чтобы получше разглядеть его — они ведь виделись так давно. Сколько уже прошло? Семь лет, ведь так?.. Но Карлу кажется, что прошла целая вечность, а теперь наступает другая, такая таинственная и тихая. Карл, едва не теряя сознание, боится, что Юзеф Понятовский исчезнет, как когда-то исчез в водах Эльстера, но тот остаётся и даже кажется немного живее. Шварценберг пытается собраться с силами и хотя бы полусесть на постели, чтобы успеть сказать всё, что так хотел, чтобы поблагодарить за всё, что было. Только вот силы… Их совсем нет...       И у Юзефа нет сил: руки беспомощно немеют, едва удерживая поводья, но он всё равно направляет коня в реку и надеется удержаться под сильным потоком воды. Ведь когда-то он переплыл Эльбу. Это воспоминание ненадолго бодрит Юзефа: он наяву видит, как выиграл тогда тот спор с товарищем, как конь нёс его вперёд сквозь бурную воду. Неожиданно мелькает в спутанных мыслях пёстое платье, слышится звон браслетов. Цыганка предсказала ему гибель от сороки. Понятовский тогда удивился: что за сорока такая. А теперь понимает… Сорока — эльстер, Юзеф знает это наверняка: он отменно говорит по-немецки, и резко вздрагивает. Эльстер. А Эльстер буйный и полноводный — не всякая лошадь вынесет, не всякий человек выплывет. Но пути назад нет, поворачивать нельзя — там позор, плен… И Юзеф едет вперёд.       Карл кашляет уже не переставая, на голову тяжело давит, перед глазами всё плывёт, темнеет и резко вспыхивает белыми пятнами, и Юзеф, ещё более прозрачный, с трудом различимый, зыбко дрожит.       Он тоже ничего не видит, он не может видеть: мир вокруг кружится и расплывается, и только конь под ним помогает хоть немного держаться в сознании. Миг, и с берега — этого ли, того летит выстрел и обжигает грудь Юзефа едва ли не у самого сердца.       Сердце Шварценберга пропускает удар.       «Что это? — думает Понятовский. — Неужто пуля?»‎ Но мысли уже путаются, бегут врозь, теряются, и Юзефа невольно ведёт. Воды Эльстера вдруг становятся необъятно тяжёлыми, как пуховое одеяло, плещутся всё громче и громче, ближе и ближе... И Юзеф понимает — это конец.       Карл уверен — он умирает. Сердце гулко бьётся в груди, и скоро он не услышит ничего, кроме этого тяжёлого стука, а затем…       Затем воды Эльстера легко подхватывают Юзефа и несут. Крики на берегу становятся тише, река бурлит над самым ухом, и человеческие руки, тянувшиеся к нему, исчезают, утянутые водоворотом.       Карл чувствует, как по щеке течёт слеза, почти такая же, как и несколько лет назад, только причина другая: он не хочет умирать здесь, в пасти зверя-Лейпцига, он хочет умереть дома. Но Лейпциг не оставил ему выбора. Как не оставил когда-то тысячам погибшим. Как не оставил его Понятовскому.       Юзефу стыдно плакать: он шляхтич, но он всё равно плачет, как сын плачет по матери, ведь Речь Посполитая — его мать. Бедная, несчастная мать... Он хотел бы умереть там, у себя на родине, у себя дома… Но Эльстер за своим рёвом его точно не услышит.       Сердце Карла больше не стучит, и он ловит последний вздох. Это вот так? Так просто? Закрыть глаза и… не открыть?..       Воды Эльстера захлёстывают Юзефа с головой, дышать уже нельзя — нечем, и река баюкает его как ребёнка. Смерть… Так легко? Как заснуть… Просто больше уже не просыпаться.       Лейпциг так и не позволил им встретиться и разлучил навсегда. Лейпциг не пустил их домой и оставил себе, как лучшие из трофеев, кого-то раньше, кого-то позже.       Карл успевает подумать о рае.       О рае же думает Юзеф, прежде чем Эльстер утягивает его на дно.       И уже где-то там, где-то, куда живому человеку никогда не добраться, где-то после смерти — как странно, вот она, неизменно неожиданная и неотвратимая, — они оба слышат тихое и отчего-то тоскливо светлое: Je te souhaite dans la vie Un bon cheval, une belle amie, Cent ducats, quand tu voudras Et le paradis, quand tu mourras.