Утренний туман

      Алтану абсолютно нет никакого смысла вставать настолько рано или вообще просыпаться по будильнику утром. В такое время у него ещё нет дел, а для ранних поручений есть другие люди. Все дела клана вершатся вечером в клубах и дорогих ресторанах. Он мог бы позволить себе спать до полудня, отдыхая после ночных поездок. Однако он упорно ставит будильник и просыпается гораздо раньше, чем должен бы. Это не привычка и не спешка. Он выключает будильник, смотрит на темный экран телефона как в зеркало, видя себя растрепанного, с отпечатком подушки на щеке. Прячет телефон в ящик стоящей у кровати тумбочки и падает обратно на подушку. Алтан еще некоторое время лежит под одеялом, не торопясь вставать с кровати, нежась и наслаждаясь тишиной. Сквозь утреннюю дрему он чувствует привычную утреннюю эрекцию. Иногда он справляется с ней сонно, неспешно, почти лениво лаская себя, иногда игнорирует и идёт в душ уже почти проснувшийся. Но почему-то никогда не делил этот интимный момент пробуждения с кем-то, у него не случалось утреннего секса. Он осознает, что его внешность — даже без статуса — вполне позволяет легко подцепить кого-то после переговоров в клубе, но нет абсолютно никакого желания. Это что-то вроде осознанного одиночества. Ему не хочется видеть никого утром на соседней подушке, переживать эту неловкость. Где-то в глубине души Алтан по-прежнему неуверенный в себе мальчишка. И всё равно это не единственная причина, по которой он любит просыпаться настолько рано. Утро — это то время, когда он может немного расслабиться и побыть собой, сонно бродя по дому в любимом растянутом свитере и босиком или в разношенных мягких тапках. Не то чтобы Алтану не нравилась его одежда, но необходимость держать лицо даже дома утомляет. Иногда ему очень хочется побыть просто собой. Он мог бы завести себе красивый халат и пижаму, но он не хочет пафоса и здесь, предпочитая все же этот яркий, пестрый свитер, напоминающий о прежнем стиле одежды. Прежней жизни. Алтан сейчас рассмеялся бы в лицо пятнадцатилетнему себе. Тогда он думал, что бегая по клубам с Юмой он становится крутым и взрослым. Та на первый взгляд напропалую флиртовала с мужчинами, уходила поболтать с ними за столики. Если не знать и не понимать, о чем говорила сестра, сидя на диванчике в вип-зоне с теми парнями, то все выглядело очень даже весело. Он с сестрой по-взрослому развлекается в клубе, даже курит и иногда пьет сладкие алкогольные коктейли. Юма вроде как закрывает на все это глаза, но в то же время непонятно как следит, чтоб ее братец не перебрал и вернулся домой на своих ногах. Мигающий яркий свет на танцполе слепит, а в вип-зоне можно отдохнуть и перевести дыхание, сидя рядом с Юмой и ее очередной компанией. Это все казалось так заманчиво, так шикарно и так интересно! Сейчас Алтан с каждым днем все сильнее ненавидит этот образ, который так тщательно создает, и эту жизнь, которую он не просил, но в то же время боится потерять возможности, которые все это ему дает. Он сейчас боится много чего. Уронить свой авторитет, потому что он не Юма, которая жестока, может и хочет убивать не очень об этом переживая. Алтан хочет убить только одного человека… Даже не убить — восстановить справедливость. Суд уже приговорил Разумовского к пожизненному и вроде даже к расстрелу. Алтан боится, что не сможет это исполнить. Боится, что Юма обнаружит счета из Холт за броню или Вадим услужливо настучит ей об этом, если тому станет выгодно. Алтан боится, что не справится, что сорвется, что не сможет. Всё это выглядит очень зыбко и обманчиво, как плотные шторы в спальне, создающие иллюзию ночи, которая так легко улетучивается всего лишь движением руки! И за окном оказывается уже вполне светло. Ранним утром в доме нет прислуги, потому что хозяин вроде еще спит. Алтан сам распорядился, чтоб было как можно тише и меньше людей. Он неспешно встаёт, спускается на кухню, сам, как когда мама была еще жива, делает себе чай или кофе в зависимости от настроения, бродит по оранжерее в любимых разношенных тапочках. Это тоже часть утреннего блаженства. Сейчас ему не надо носить узкие дорогие лаковые ботинки, поддерживая свой грозный и строгий образ. Можно отдохнуть и побыть с собой наедине, потереть или почесать шрамы на ногах, как будто это может облегчить ноющую боль в когда-то сломанных костях. Не облегчит, лишь немного снимет напряжение. В такой ранний час его не побеспокоит даже отвратительно-бесцеремонный вездесущей Вадим, так что можно не стесняясь задрать штанину. Цветам все равно, они такое видели не раз. Алтан неспешно поливает свои любимые растения, курит лёжа на диване в окружении мясистых зеленых листьев, создающих иллюзию тепла и лета, хотя за окном поздняя питерская осень и давно сросшиеся переломы опять напоминают о себе, предсказывая дурную погоду. Алтан старается не обращать внимания на эти ощущения. Он почти привык к ним, как к тем дорогим узким ботинкам. Он что-то жуёт, чтоб отвлечься. Но даже эти ощущения не портят прелести момента. Он может позволить себе побыть слабым, пока рядом никого нет. Ему хочется чтобы это время продлилось хотя бы на четверть час дольше, но солнце неумолимо ползет вверх от горизонта и стрелки часов не застывают на месте. Немного ранее он помыл волосы, вернув их в изначально прямой вид, и они сохнут сами собой от тепла в оранжерее. Парикмахер придет только через пару часов чтобы к вечеру господин Дагбаев выглядел по-прежнему великолепно. Но пока Алтан может позволить себе спокойно запустить пальцы в немного влажные пряди и не без удовольствия почесать голову. Сегодняшний кофе уже совсем остыл. Ноги ноют все сильнее, прибавляя раздражительности. Алтан кладет пятки на подлокотник дивана и думает о том, что ему,наверное, стоило встать еще раньше, чтоб у него была возможность еще чуть подольше насладиться этим утренним туманом, прикрывающим реальность.