Шин

      Вакаса всегда считал полным бредом посещать могилы. Тем более, говорить с холодным гранитом с иероглифами имён. В чём смысл тревожить покой мертвецов? Он же не сумасшедший, да и подобные места никогда ему никогда не нравились — насквозь пропитанная чужим горем, болью и одиночеством земля, хранящая в себе воспоминания о людской утрате. Не самое лучшее место для прогулки. Всего этого ему хватает и в повседневной жизни.       Посещение кладбища, где покоится лучший друг, явно не приносит в жизнь новых красок и положительных эмоций. Напротив, Имауши чувствует, как по спине бегут мурашки, стоит только войти на территорию парка. Непонятная тревога зарождается где-то в солнечном сплетении. Становится вдруг очень зябко, хотя на улице конец августа и ещё очень тепло.       Вакаса цыкает на самого себя, но назад не поворачивает — слишком поздно пытаться сбежать, хотя желание это растёт с каждым шагом. Чего ему бояться? Всего лишь место. Ничего необычного.       «Место, где похоронен Шиничиро», — мысленно поправляет себя Вакаса, и внутри всё леденеет от этой мысли. Он сглатывает комок, внезапно образовавшийся в горле, и старается не думать ни о чём, кроме поисков.       «Не хочу же я застрять здесь до вечера».       Вака ищет усерднее, коря себя за то, что не удосужился узнать у кого-то из знакомых хотя бы примерные ориентиры. Взгляд цепляется за имена на плитах, но нужное не находит. Это злит и успокаивает одновременно.       Кажется, к встрече он всё-таки не готов.       Он всё ещё сомневается в своей адекватности, обходя бесчисленные могильные камни и сжимая букет белых лилий. Сам не понимает, зачем купил их — ещё одна бредовая традиция посещения кладбищ. Нести с собой цветы. Чушь собачья, мертвецу они ни к чему. Но Шину они вроде нравились, поэтому пусть.       На самом деле Шиничиро обожал белые лилии. Вакаса прекрасно это знает.       Кажется, что он бродит здесь уже вечность. Мерный звук бьющихся на ветру друг об друга сотоба, поначалу успокаивающий, теперь только действует на нервы, а нужная могила так и не находится. Вакаса сжимает букет сильнее нужного, чувствуя, как стебли начинают трещать.       — Грёбаный Сано, где ты? — цедит сквозь зубы Имауши и разворачивается, чтобы пойти обратно и начать сначала, но наталкивается на знакомый кандзи.       «Сано Шиничиро» — гласит выгравированная на камне надпись. Вака замирает на месте, и внутри что-то обрывается. Всё-таки правда.       Сердце грохочет где-то в ушах, стоит только сделать шаг ближе и провести по иероглифам пальцем. Они, как на зло, остаются на месте — не стираются, не исчезают, а бьют по голове осязаемостью бороздок в граните, будто смеясь над его наивностью.       Сейчас Вакаса понимает, что до этого момента он как будто не до конца осознавал, что Шиничиро на самом деле мёртв. Жил в режиме ожидания, что этот придурок Сано снова войдёт в свою мастерскую, включит излюбленную дурацкую попсу и примется чинить очередной убитый байк, напевая слова песни из радио. Пришлёт абсолютно не смешную картинку, от которой он, очевидно, катается по полу, а потом будет укорять Имауши в том, что у того совершенно отбилось в драках чувство юмора. Или приедет к дому Ваки, чтобы позвать кататься по ночному городу на байках, и перебудит всех его соседей, потому что Шиничиро никогда не попадает камнем в нужное окно. Вакаса живёт на первом этаже. Для старшего Сано постучаться в окно рукой слишком скучно. Зато убегать от разъярённых соседей, потому что парочку окон до пробуждения Вакасы он разбивает со стопроцентной вероятностью, очень весело.       Только за эти пять лет в мастерскую Сано входил исключительно ветер да пыль. Байк Вакасы пылится в гараже за два квартала от квартиры, просто потому что в их с Бенкеем зал ему легче добраться на метро или пешком, а погонять по городу, как в старые добрые, у него попросту нет желания. И картинки ему шлёт Сенджу, но они на самом деле смешные.       Сейчас Вакаса отдал бы многое — всё, на самом деле — лишь бы Шиничиро отправил ему хотя бы банальное «привет».       Имауши знает, что Шиничиро мёртв, и ничего этого больше никогда не будет. Знает, но не верит. Ровно до этого момента.       — Привет, Шин, — шепчет Вакаса и прикасается к нагретому солнцем камню, проводя по нему холодной рукой.       Внутри всё, на удивление, тихо. Он ожидал, что почувствует печаль, гнев, страх, отчаяние, да что угодно. Но сердце больше не колотится как ненормальное, а отбивает привычный размеренный ритм. Мир не рухнул, вселенная не схлопнулась. Всё точно так же, как было до этого. Только Вака больше не чувствует тепла камня и летнего дня. Не может ухватиться ни за одну мысль, потому что в голове сейчас нет ни одной — вылетели вместе с пулей, пущенной ему в висок. Внутри теперь пусто, но блаженная пустота, которой он так желал последние годы, почему-то не становится спасением. Становится только хуже. Будто что-то отмерло и отвалилось, как лист от дерева осенью. Кажется, это была надежда.       Вакаса приходит в себя только когда чувствует, как в другой руке ломаются стебли лилий, и по пальцам струится сок. Мир вокруг него снова наполняется звуками бьющихся друг об друга деревяшек, запахом благовоний и ощущениями ветра на коже. Имауши приходит в себя и разжимает кулаки. Камень с именем стоит на месте.       Рука теперь липкая, но ему, в общем-то, плевать. Больше волнует то, что букет безнадёжно испорчен — переломанные лилии — совсем как сам Имауши — выглядят жалко на фоне новеньких букетов, лежащих перед надгробием. Вакаса не удивляется их количеству. Шиничиро любили очень многие, а сегодня тот самый день.       Вакаса встряхивает головой, отгоняя остатки наваждения, и садится рядом с надгробием, не особо беспокоясь о светлых штанах. Опирается на плиту плечом и закуривает. Его букет теперь покоится перед ухоженной аккуратной могилкой поверх всех остальных.       Курить он начал примерно через год после смерти Шиничиро, когда нашёл смятую пачку с одной-единственной сломанной пополам сигаретой в своей старой куртке драконов. Шин постоянно пихал их к Имауши в карманы, потому что сам он их терял быстрее, чем покупал.       — Я их снова посею где-нибудь, а ты всегда рядом, так что доверю тебе самое ценное! — говорит Сано и подмигивает, засовывая пачку Вакасе в карман.       Вака улыбается своим воспоминаниям и выпускает облачко сизого дыма изо рта. Дымил Шиничиро как паровоз, поэтому Имауши не успевал выгребать пустые пачки из карманов. Вот и эта завалялась. И он тут же поехал и купил себе точно такую же. Сам не понимая зачем. Не сказать, что ему тогда это было очень уж нужно, но мимолётное желание снова почувствовать знакомый запах взяло верх. Вообще-то Такеоми тоже курит такие, но запах его дыма почему-то всегда отличается от сигарет Сано. У Шина даже сигаретный дым особенный, и Вакаса привык обволакивать себя им, представляя, что этот засранец Шиничиро где-то рядом. Потребность в саморазрушении когда-нибудь его убьёт, но это будет потом. Сейчас Шин рядом, и это всё, что имеет значение.       Вакаса молча курит, взвешивая в голове все «за» и «против». А потом начинает говорить. Издалека и о мелочах, всё ещё считая себя идиотом. Был бы здесь Такеоми — точно поржал бы.       Такеоми тут (к сожалению) нет — свалил в свой долбаный бонтен, оборвав все связи. «Встретил бы — убил», — думает Вакаса и продолжает говорить. Сначала неохотно, затем, понемногу расслабившись, медленно выпуская клубы дыма, начинает рассказывать о накопившемся. О Майки, Эмме, Изане. О Бенкее с придурком Такеоми. Рассказывает, и ему даже кажется, что Шиничиро правда слушает. Вакаса представляет реакцию Сано на эти истории: его мимику, слова, жесты. Видит всё в мельчайших подробностях, будто бы они виделись вчера, и с удивлением отмечает, что за эти пять лет всё ещё помнит его голос и интонации, и может воспроизвести их в голове с безупречной точностью. Он никогда не отличался феноменальной памятью, но о Шиничиро помнит всё до мелочей.       Пересказ новостей прошедших лет вдруг перетекает в рассказ о себе. Теперь уже Шиничиро в его голове не смеётся, не удивляется, театрально вскинув брови, и не злится, забавно ероша волосы рукой. Шиничиро молча улыбается и смотрит этим своим печально-нежным взглядом. Он, наверное, всегда думал, что Вакаса не замечает, как он смотрит на него. Только вот со зрением у Имауши всегда было лучше, чем с памятью.       Вака отворачивается от фантомного Шиничиро и поджимает губы. Ему этого взгляда не хватает слишком сильно. Не хватает вот таких простых, бессмысленных разговоров ни-о-чём-и-обо-всём. Ему не хватает Шиничиро. И от этого очень тяжело.       Он никогда не показывал этого ни перед кем. Имауши сильный — ему не нужны разговоры по душам, чтобы стало легче, он справится сам. Поддержка нужна простодушному Бенкею или вспыльчивому Такеоми, потерявшему лучшего друга, и он эту поддержку оказывает. Вакаса сильный, и он остаётся таковым до последнего. На деле же, именно он тяжелее всех переживал потерю Шина. Так и не пережил. Но в этом он никогда не признавался даже самому себе, продолжая убеждать себя и верить, что ничего не случилось. Он живёт дальше, ясно? У него всё хорошо.       Легче на могиле не становится. Настоящего, осязаемого Шиничиро рядом нет — есть только чёртов камень с его именем, его любимая зажигалка с гравировкой дракона, полупустая пачка сигарет и две мятые фотки в кармане: первая — со дня основания чёрных драконов, вторая — их общая. Вакаса в принципе не любитель фотографироваться, но когда Шин задорно говорит: «Вака-чан, давай сфоткаемся на память?», отказать Имауши не может. Отказывать Сано в чём-то кажется невозможным в принципе. Вот Такеоми бы он точно отказал, потому что иди ты нахрен, придурок, я не фотографируюсь. Разве что с Шином. Но об этом знать кому-то не обязательно, верно?       Вакаса проводит пальцем по радостному лицу Шиничиро, улыбающемуся ему с помятой глянцевой бумажки, и думает, что в тот момент они и правда были счастливыми. Живыми. Сейчас уже Имауши сомневается, что он жив. Разве что немногим больше, чем дурацкий Сано.       На душе всё ещё отвратительно пусто и до омерзения тошно. Не становится легче ни от воспоминаний, ни от докуренной до последней сигареты пачки. Только голова начинает болеть. С Шиничиро всё было проще. Красочнее. Жизнь была насыщенной и весёлой, и никогда не стояла на месте.       Со смертью Сано всё изменилось. Жизнь Вакасы потеряла краски, став серой рутиной повседневности, давящей и душной. Он встаёт по утрам, не понимая, почему и зачем он всё ещё живёт, и делает всё на автомате, вплоть до ночи, пока не засыпает снова. И так раз за разом. День за днём, неделя за неделей, пока вся эта череда бессмысленных пробуждений не превращается в пять лет тупого существования на свете только потому, что у него никогда не хватает сил покончить с этим днём сурка раз и навсегда.       Будь Шиничиро жив, всё было бы по-другому.       Возможно, у них был бы шанс на совместное будущее.       — Почему ты не мог просто выжить… — шепчет Вакаса, чувствуя, что его начинает трясти. — Почему не мог просто позволить мне остаться… Вакаса тот день будет помнить, кажется, всю жизнь. Они, как обычно, должны были поехать к Такеоми — тот всегда приглашал их зависнуть у него на выходных. Шиничиро отказался — должен был закончить возиться с подарком для Манджиро.       — Тут скука смертная, так что езжай к ребятам. И не давай Такеоми напиться! Акаши в тот период переживал расставание с девушкой, которую считал чуть ли не любовью всей его жизни. Вакасе носиться с ним не хотелось совершенно — Такеоми порой тяжело выносить даже по трезвости. А вот остаться с Сано — даже если придётся возиться в запчастях и машинном масле до самого утра — было бы совсем не плохо. Кажется, это был пик его влюблённости.       Только вот Шиничиро, обычно легко идущий на уступки, в тот раз упёрся как баран. — Давай уже, Такеоми ждёт! — подталкивает его к выходу Сано. А затем, уже выставив Вакасу за дверь, продолжает:       — Приезжай завтра. Манджиро всё равно свалит с друзьями, как только увидит байк. Так что останемся вдвоём.       И смотрит этим своим щенячьим взглядом, и мягко улыбается.       Вакаса умирает внутри и не может отказать. Никогда не мог.       И он уезжает, окрылённый обещанием Шиничиро, и предвкушая завтрашний день. Пьяные нюни Акаши уже не кажутся чем-то непосильным.       Только вот завтра для них не наступает.       Для Шиничиро — буквально. Для Вакасы — метафорически.       Они узнают от общих знакомых. Кажется, от кого-то из друзей Манджиро. А может, от кого-то из Драконов их поколения. Имауши не помнит. Как не помнит и того, как тут же сорвался в дом Сано. Не помнит Эмму, рыдающую на руках у дедушки. Не помнит мёртвый взгляд Манджиро. Не помнит похорон. И не помнит восковое лицо Шиничиро, бледного, с впалыми щеками, лежащего в гробу в окружении белых лилий.       Все дни, начиная с известия о смерти Шина и заканчивая похоронами, напрочь стёрлись из памяти. По ощущениям — умер вместе с Сано. На самом деле — не мог принять случившееся.       Вакаса приходит в себя уже на кладбище. Смотрит, как Эмма ставит урну с прахом в углубление перед надгробием, а затем зажигает благовония. Для Вакасы всё происходящее — театр абсурда. Люди выглядят как марионетки, которые двигаются по велению кукловода. И самого себя с того момента он чувствует лишь куклой, которой управляет кто-то другой.       Перед глазами у него всё ещё улыбка Шиничиро в тот день, и Имауши не замечает, как по щекам начинают струиться слёзы.       Всё могло быть иначе. Но сидя сейчас у могилы Шиничиро, Вакаса наконец понимает — как раньше уже не будет. Понимает, что Сано не вернётся, сколько ни вини себя или других. Ничего не изменить. Ему остаётся только создавать иллюзию того, что Шин всё ещё с ним.       Самовнушение штука страшная. На мгновение ему кажется, что Шиничиро снова рядом. Треплет по волосам и улыбается своей солнечной улыбкой, согревающей даже вечно мёрзнущего Вакасу. Разделяет с ним печаль о несбывшихся надеждах. И исчезает.       Легче не становится. Пять лет его жизнь стояла на паузе, поставленной смертью Шиничиро. Но сейчас Вакаса наконец-то понимает, что готов идти дальше. И чуточку чаще посещать одинокую могилу.