Дракон

Как уже стало привычно в Ли Юэ, стояла жара, но щадящая, благосклонная к людям. Солнце, пусть и висело в зените, не выжигало все живое подчистую. Кое-где гулял даже какой-то ветерок. Можно было дышать, и уже этому обстоятельству тонко чувствующим гражданам Ли Юэ хотелось воздать почести. Нин Гуан пребывала в замечательном расположении духа, ее тоже радовали незначительные изменения в стабильном адском жаре, захватившим гавань. Она добро, едва заметно улыбалась. Ее, недосягаемую богиню, конечно, эти мирские неудобства вроде жары не трогали, потому что на облачных высотах их просто не существовало. Нефритовый Дворец, укрепившийся в лазурных небесных сводах, окружал ее роскошью, которую она несомненно заслуживала. Нефритовый Дворец защищал от ненужных проблем, которые могли бы доставить тяжесть ее прекрасным молочным плечам. Ее единственная крепость, ее младое детище. Нин Гуан глядела на город, раскинувшийся внизу, с любовью. Она не видела ни единого лица, но постоянное движение и крикливые торговцы уверяли ее в том, что гавань пребывала в своем привычном состоянии. Спускаться пока было незачем. *** Было жарко. Как обычно. Чжун Ли сполна вкусил человеческой жизни и мог бы предстать перед судом Селестии, умоляя всех их в одночасье, чтобы людей избавили от двух вещей: летнего жара и головной боли. Две напасти разом набросились на его теперь уже бренное тело и медленно, словно играясь, изводили и морили его. Чжун Ли был стойкий, почти каменный, но проклевывающиеся трещины давали о себе знать. В непробиваемой броне появилось место для сомнений и боли, для мучений и подлостей, в общем, для человеческих чувств и страстей. Доктор Бай Чжу сказал, что это пройдет. Доктор Бай Чжу прописал горькие лекарства, чтобы это прошло. И Чжун Ли исправно пил таблетки по рассчитанному графику. Он отходил уже пару сеансов массажа, и мог бы сказать, что ему становилось лучше. Голова болела чуть реже, и спалось чуть лучше. Прогресс шел медленно, но верно. Единственное, что ему казалось до ужаса, до мурашек странным, — сны, которые стали являться Чжун Ли по ночам. Прежде всего, он видел картины прошлого. Огромные бездушные горы, темное небо, кровь вместо воды в реках и озерах. Посреди дикого пейзажа безвозвратно ушедших лет он видел себя самого. Со стороны, как наблюдатель, он смотрел на собственную крепкую фигуру, на руки, вымазанные в крови и грязи, на свою опущенную голову. Он помнил — когда умирали его друзья, голова становилась невыносимо тяжелой, а глаза ужасно сильно щипало. Слезы, соленые и даже горькие до тошноты, сами лились по щекам и капали на землю, смертельно уставшую от войн. Во снах он склонялся над заходящим солнцем и плакал, будто солнце умирало, будто скорбь разрывала его сердце, похожее больше на каменный кокон. Последние лучи кровавого цвета, змеями проскользнувшие на выжженную землю, текли к Чжун Ли. Он боялся ползучих тварей, он ненавидел змей. Ему хотелось вскочить и растоптать силуэты их скользких тел, размозжить крохотные черепа, раздавить ядовитые клыки. Небо плакало об убитых, а они, эти гады, искали себе пропитания среди остатков разорванных трупов, не стыдясь ничего. Во снах он мог не держать лица перед своим народом, поэтому с удовольствием топтал белых и черных змей, танцевал на их тушках, и только крайняя степень отвращения останавливала его того, чтобы голыми руками не разорвать какую-нибудь несчастную гадюку. Он топтался по цветам, скорее похожих на животных. Прекрасные, румяные от напитавшей их крови, свежие бутоны пытались укусить его, а он, бессильный и несчастный, падал на колени и бил их кулаками до самого утра. Когда поднималось солнце за морем, змеи из снов исчезали. Исчезало все. Моракс оставался один, переставал свои дикие пляски и только безмолвно, внимательно наблюдал, как новые лучи, уже белые и совершенно безвредные, рисующие контуры облаков, тянут за собой неподъемное светило. Трупы уходили в землю, и все оживало, чтобы к следующей ночи снова умереть. Когда все приходило в норму, Чжун Ли просыпался. Завтракал рисом. Выходил из дома и шел по оживленным улицам, которые после странных снов начали казаться ему чужими. Улыбки и приветствия прохожих были гулкими, непонятными, и все же Чжун Ли отвечал им взаимными любезностями. Какое-то чутье подсказывало ему о необходимости ответить. Мысли копошились в его голове, и никакую из них зацепить не представлялось возможным. Жара, должно быть, так пагубно на него влияла. Чжун Ли посмотрел, в каком положении стоит солнце, и завернул в «Три чашки», чтобы заказать воды и жареного мяса. Человеческие страсти, бушевавшие внутри него, могли и подождать. Нельзя было думать на голодный желудок. Когда ему принесли заказ, он быстро достал из мешочка заветную травяную пилюлю и бросил ее в воду. Вода тут же стала зеленым, противно пахнущим месивом, загустилась и потемнела. Жареная свинина слишком соблазнительно пахла, поэтому Чжун Ли не мог не пойти на поводу своего голода и не начать прежде всего с нее. Он отставил чашку с лекарством и вгрызся в мясо. Сок брызнул ему в рот и едва ли не обжег губы. Он любил мясо и подумывал о том, чтобы в будущем вместе с госпожой Сян Лин создать какой-нибудь сборник рецептов мясных блюд. Издавна жители Ли Юэ придумывали и практиковали множество способов приготовления мяса и клятых морепродуктов, однако Чжун Ли это не так уж сильно трогало. Он предпочитал простоту и традиционность, глубокие вкусы были для него важнее новаторской вычурности. В «Трех чашках» готовили так, как ему нравилось — вкус жареного мяса будоражил, и Чжун Ли, быстро-быстро жуя, точно готов был впасть в неистовую эйфорию — настолько ему эта свинина нравилась. Укус за укусом, он все больше сам себе напоминал зверя. Не приведи архонт, чтобы какой-нибудь знакомый увидел, как он бесцеремонно вгрызался в мясо, закидывая по несколько кусочков в рот. Со стороны это наверняка выглядело дико, но Чжун Ли не волновало то, что происходило не с ним. Он вообще обнаружил, что так жить гораздо проще. Последнее время он довольствовался рисом, и только жареное мясо могло соблазнить его на трату денег. Он все больше откладывал и все меньше покупал, чтобы подготовиться к путешествию в Мондштадт. Только вот нюанс — ни одной мысли о поездке у него не возникало, и он о ней не мечтал. Когда миска опустела, Чжун Ли как будто пришел в себя и вновь обрел свою сдержанную натуру. Внимание к окружению вернулось постепенно. Сквозь пряный запах свинины пробился не самый притягательный смрад травяного месива. Чжун Ли посмотрел на клятую чашку с жалостью и решил, что с него хватит давиться этой гадостью. На языке еще таял пряный вкус мяса, и он должен был согрешить, чтобы поднять пиалу и сделать глоток. Пара осторожных взглядов по сторонам — никто не смотрел. В сердце Чжун Ли воспылала смелая идея просто встать и уйти. Работники уберут пустую миску и пиалу, выльют содержимое и хорошенько отмоют… — Господин Чжун Ли, добрый день. Нежный голос застал его врасплох. По крепким плечам пробежали мурашки, он вздрогнул. И застыл, точно пораженный отравленной стрелой в грудь. Доктор Бай Чжу, вездесущий и точно проклятый, стоял перед ним, прикрывая голову простенькой соломенной доули. Он улыбался, да так добродушно и искренне, что Чжун Ли едва не заскрипел зубами. Бай Чжу поправил у себя на бедре небольшую сумочку, из которой выглядывали пучки свежих трав и цветов. Чжун Ли догадался, что доктор ползал по склонам и полям, чтобы пополнить свою аптеку. Или он в бамбуковых рощах натравливал и науськивал змей, чтобы они следили за жителями Ли Юэ. Они были на это способны. Его руки были все так же аккуратны, как искусные нефритовые изваяния. На щеках не появилось ни следа румянца, несмотря на долгую прогулку, и от этого Чжун Ли нервно дернулся на долю секунды. Почему-то Бай Чжу напомнил ему об одном своем сне, и мысль, крохотная, почти мимолетная, пронзила голову Чжун Ли насквозь. Нужно было что-нибудь сказать в ответ, но Чжун Ли никак не мог сообразить, что именно. Приветствовать его? Желать ему доброго дня? Предложить помощи?.. — Извините, я отвлек вас от трапезы? — скромно спросил Бай Чжу, и Чжун Ли не смог не зацепиться за это. — Что вы! — воскликнул он поспешно, и удивился сам. — Хотел бы я встретить вас на час раньше, чтобы пригласить на обед… Чжун Ли хотел бы окатить самого себя холодной водой. Так спонтанно он еще никогда не лгал. Однако Бай Чжу на это улыбнулся, и сделал это по-особенному. Выражение его лица, с которым он обычно стоял за прилавком хижины «Бубу», было совершенно другим. В лучах жаркого солнца он вообще выглядел как-то иначе, как-то свежо и как-то ужасно неестественно. Чжун Ли вдруг подметил забавный факт — сколько он наблюдал за городом, так ни разу и не видел Бай Чжу вне стен аптеки. — Боюсь, вы смогли бы встретить меня час назад только с архонтской помощью. — Где вы были? — Чжун Ли кивнул на его сумку. — О, да здесь, в округе, но вам не понравилось бы собирать это со мной. Это довольно грязная работа. — Иногда размяться полезно, — Чжун Ли пожал плечами и, совсем осмелев, поднялся со своего места, чтобы сопроводить доктора. Ему казалось, будто завязавшаяся беседа уже сгладила все неловкие углы. Бай Чжу увидел, что лекарство пить не собираются, и натянул на лицо более любезную улыбку, поправил прядь волос на плече и осторожно сказал: — Я страшно извиняюсь за свой вопрос, мне ужасно жаль причинять вам неудобства… Он тоже умел лгать. Ему ни капли не было жаль. Последнее, чего ему хотелось после долгой вылазки на природу, — отчитывать нерадивого клиента за пренебрежение лекарствами. Но ни следа подобных мыслей не отразилось ни на его лице, ни в его глазах. — Если вы только-только отобедали, я надеюсь, вы приняли таблетку? Чжун Ли пронзило молнией. Он вгляделся в Бай Чжу — руки, похожие на дорогой нефрит, измазались в земле. Он прикрыл глаза, улыбнувшись, чтобы Чжун Ли ненароком в них не заглянул. Чжун Ли мог бы воспринять это как вызов, если бы не владел собой. Бай Чжу был похож на дикий цветок. Он был красив. Но после напоминания о таблетке Чжун Ли до ужаса, до кошмара захотелось этот цветок растоптать, как он топтал хрупкие черепа змей в своих снах. Чтоб лепестки разлетелись по земле, чтоб он увял, униженный и побежденный; чтоб его дикие лозы больше не путались под ноги, не извивались вокруг щиколоток. — Благодарю вас, я как раз собирался, — голос Чжун Ли стал тяжелым, но тихим, как завывающий ветер. Что-то так сильно кипело и бурлило в нем, что он нашел в себе силы поднять взгляд и нагло посмотреть на своего мучителя. Мимо них проходили спешащие торговцы и расслабленные покупатели, туда-сюда сновали посыльные мальчишки, но для Чжун Ли перестал существовать кто-либо, кроме Бай Чжу, потому что именно ему хотелось перекусить шею, чтобы его красивые глаза закатились и застыли навсегда. Совсем как во сне. Он твердой рукой поднял пиалу и в два глотка выпил пахучую травяную гадость. Горькая вязкость осела на горле и языке. Чжун Ли показалось, что его ударили в живот, и все его внутренности превратились в кашу, однако он не смел подать виду и выставить напоказ свою слабость. Бай Чжу все еще выжидающе наблюдал. И от этого коробило. Он знал, как и с каким наслаждением Бай Чжу следил за движениями его собственного кадыка, когда вонючее лекарство потекло по его глотке. «Попробовал бы сам — разодрал бы себе горло», — подумал Чжун Ли и усмехнулся. — Прошу, не принимайте близко к сердцу! И не держите на меня обид — это издержки моей профессии… — Бай Чжу юлил, и юлил весьма искусно. — Все в порядке, — Чжун Ли не смог сказать «вы правы», проглотил горечь и поставил пиалу на стол, да так, что едва ее не разбил. Бай Чжу поправил лямку сумки на плече. Чжун Ли не то чтобы смотрел и разглядывал его, но сейчас, когда плечи доктора не были прикрыты халатом, он заметил, что лямка изрядно натерла доктору кожу. Его белую, почти каменную кожу. Чжун Ли сглотнул еще раз. — Я пойду, а вам хорошего дня. Принимайте лекарства вовремя, жду вас послезавтра на приеме! Бай Чжу кивнул. И подмигнул. И уполз в свою аптеку. У Чжун Ли снова забурлило что-то внутри, застучало в висках. Он пожалел, что не может ответить доктору что-нибудь вслед. От удовольствия и наслаждения жареной свинины не осталось и капли. Весь рот наполняли только горько-кислые привкусы травы, а сердце — щемящее чувство тревоги. Чжун Ли точно был не в себе, и причина, как обычно, крылась в палящем солнце. Монеты моры отяжелели в кармане. Чжун Ли выложил их на стол и одернул руку, чтобы не было соблазна засунуть их обратно — ему ужасно не хотелось тратиться, ведь он копил, но за обед все же следовало заплатить. В миске остался нетронутым рис, но Чжун Ли от одного взгляда на него затошнило, и он поспешил уйти. На природе, вне городских стен, ему стало немного легче. Свежий воздух избавил его от тошноты и ощущения скользких змей на голой коже. Солнце уже коснулось края горизонта, поэтому палило не так сильно. Он уставился на небо. Небо было изнуренным, тусклым, блеклым, выцветшим. Последнее время ему было не по себе, и отрицать это стало бесполезно. Ночью — сны, где он убивал из раза в раз нечто непоколебимое и бессмертное; днем — безликая толпа, постоянная злость, непонятно откуда взявшаяся, голод и боль, мучение и сомнение. И нигде, ни в одном месте не было спасения — Чжун Ли отпустил свое детище в свободное плавание и теперь не мог воззвать к жителям гавани. Теперь он не мог ничего. В тенистых бамбуковых рощах, до которых Чжун Ли умудрился дойти пешком, скакали последние солнечные лучи. Ему снова вспомнились ночные кошмары, на этот раз уже против воли. Однажды ему привиделось, будто змеи и прочие мерзкие твари падали с неба. Они разбивались о землю, кусали спину, утекали, но их не убавлялось. Их было так стабильно много, что Чжун Ли, лежа в кровати, задрожал и проснулся в холодном поту. А фантомные укусы ныли и болели. Покусанные во сне руки онемели и не двигались. Тогда Чжун Ли познал первый человеческий страх. Сейчас он ступал по обузданным собственноручно землям, совершенно один. Божественная воля покинула его, но его не отпускало мучительное ощущение, будто кто-то глядел, наблюдал. Наблюдал изнутри и снаружи одновременно. — Господин Чжун Ли! Резкий окрик выдернул Чжун Ли из болота навязчивых мыслей. На обрыве, совсем близко, стояла крепкая фигура, опираясь о копье. Чжун Ли не мог не улыбнуться ему. — Сяо, здравствуй. Фигура исчезла и мгновенно оказалась перед Чжун Ли. Он не сказал ни слова, но Чжун Ли видел, как горят его глаза. Он не улыбался, но Чжун Ли заметил, как пылает его взгляд. Все неживое в Чжун Ли тут же оттаяло. — Ты патрулируешь? — Да, я проверял окрестности. Говорили, будто здесь видели бешеных хиличурлов, которые ни на что не реагировали, так что я решил проверить. Чжун Ли не мог отвести от него взгляда, да и не хотел — они слишком давно не виделись. Письма и краткие приветы от других адептов не могли заменить доброго слова, сказанного вживую. Внимательно осмотрев Сяо, Чжун Ли заметил кое-что, что задело его расслабившееся сердце: под глазами Сяо пролегли ужасные синяки. Такие обычно появлялись у людей, если люди слишком утомлялись. Чжун Ли нахмурился. — Ты принимаешь лекарства? — вдруг спросил он. — Да. Господин Бай Чжу дает травы, и мне становится лучше. Сяо лгать не умел, и Чжун Ли знал это. — Мне стоит как-нибудь отблагодарить господина Бай Чжу за твои улучшения, — Чжун Ли улыбнулся, и все его подозрения исчезли. — Не откажи, прогуляйся со мной немного. Я помогу тебе. Иногда размяться действительно полезно. Он потянулся, ощущая фантомное касание чужих рук на своей спине, а потом вздрогнул, чтобы его согнать. Сердце Чжун Ли переполнилось гордостью, когда Сяо воодушевился и вскинул острие копья к небесам, приглашая своего Властелина пройти по тропе первым. Солнце неумолимо клонилось к горизонту, россыпь звезд уже стала виднее на блеклом небосводе, но Чжун Ли было светло рядом с бесконечно любящим и любимым ему существом. Так Чжун Ли, не подозревая, познал первое человеческое счастье.